Парижанки - Габриэль Мариус
Молодые люди возились с печкой, пока ровное потрескивание не подтвердило, что пламя хорошо разгорелось. Без печки в студии с каждым днем становилось все холоднее. Хорошо хоть, в прошлое воскресенье Джек заделал дыры в крыше.
— Я серьезно, тебе пора домой, — сказал он.
— А я серьезно о том, что остаюсь.
— Тебе надо сидеть дома, в Штатах, с кисточкой в руке вместо шпионского фотоаппарата. Беда в том, что слишком многим известно о твоем американском гражданстве. Особенно меня беспокоит твоя старая знакомая Хайке Шваб. Если Рузвельт объявит Гитлеру войну, Шваб может вспомнить о тебе. Служба в гестапо вряд ли сделала ее добрее. Говорят, Хайке теперь носит мужскую военную форму, коротко стрижется и занимается допросами женщин из Сопротивления. С применением пыток.
— Ты просто хочешь меня напугать.
— Надеюсь, у меня получается.
— Если я не смогу работать в «Ритце», то уйду в леса к твоим партизанам.
Джек пронзил ее строгим взглядом.
— Я же просил, чтобы ты меня об этом не спрашивала.
— Так ведь я и не спрашиваю. Но нетрудно догадаться, чем ты занимаешься. Если я научилась пользоваться фотокамерой, то и с пулеметом справлюсь. Или с гранатами.
Джек блеснул одной из своих редких улыбок.
— Не сомневаюсь. Но ты слишком ценна, чтобы рисковать собой, закидывая гранатами немецкие патрули. Ты мой лучший источник.
— Правда?
— Твоя добыча идет напрямую в Вашингтон и Лондон.
Девушка смутилась от похвалы.
— Я никогда не считала себя важной персоной.
— А зря. Поэтому меньше всего на свете я хочу тебя потерять.
Оливия придвинулась поближе к печи, на которой Джек готовил в сковороде омлет с грибами.
— Так что же мне делать?
— Ты хотела отомстить немцам, и ты это сделала. Поверь мне, твой долг выполнен. Поэтому сейчас надо ехать домой, не дожидаясь, пока тебя вычислят. В Штатах тоже можно сделать много полезного. Занятие тебе найдут, обещаю.
Я не привыкла бросать начатое. Думала, ты уже это понял.
— Конечно, понял. Такого смелого агента у меня еще не было. Работа, которую ты выполняешь неделя за неделей, совершенно одна, требует куда большей смелости, чем мелкие боевые стычки в компании с товарищами.
— Спасибо. — Она открыла бутылку красного вина. — Скажи, а ты тоже ждешь воскресений, как и я?
— Да.
— Мне бывает очень одиноко.
— Подпольная работа — занятие для настоящих одиночек.
— Иногда мне больше всего на свете хочется вернуться в свою родную деревню и не заботиться ни о чем, кроме теста для домашней выпечки. А иногда я думаю, что если здесь и сейчас сделаю что-нибудь полезное, то потом уже не будет стыдно за свою жизнь.
Джек разложил еду по тарелкам.
— Тебе не будет стыдно за свою жизнь, не беспокойся.
Девушка взяла тарелку, которую он ей протянул.
— А на что мне надеяться, когда война закончится? На свадьбу и выводок детей?
— Не самая плохая судьба.
Омлет оказался очень вкусным. Джек вообще обладал талантом готовить превосходные блюда из самых простых продуктов.
— А у тебя есть жена и выводок детей?
— Детей нет.
— А жена? — спросила Оливия, боясь услышать ответ.
Он надолго замолчал.
— У меня была жена, — признался он наконец. — Только хорошего мужа из меня не вышло. Мне едва исполнилось семнадцать, и я был не готов к взрослой жизни. Но это не оправдывает моего поведения. Брак продлился два года, и мы оба вздохнули с облегчением, когда все закончилось.
— А потом?
— Потом я занимался вещами, которыми совершенно не горжусь. Бутлегерство, забастовщики, браконьерство — всего понемногу. Судья дал мне выбор: армия или тюрьма. Он сказал, что армия исправит меня, и оказался прав. Так и вышло.
— А дальше?
— А дальше ничего, селянка. Ты видишь перед собой нового человека.
— Надо же, какой подробный рассказ, — пошутила она, вычистив тарелку куском хлеба. — «Моя жизнь в двух словах».
— Приберегу остальное для долгих зимних вечеров.
Они закончили ужин голубикой и грецкими орехами, которые принес Джек. Орехи были в плотной зеленой скорлупе, которую пришлось счищать.
— Вот бы увидеть, где ты набрал голубики, — сказала Оливия потемневшими от ягод губами.
— Лучше не надо.
— Я не выходила за пределы города целых два года. Расскажи.
— Славная маленькая проселочная дорога на выезде из деревни. Три раненых немца в грязи. Мы затащили их в заросли, чтобы добить и спрятать тела, а потом увидели ягоды.
— Прости, что спросила, — пробормотала Оливия.
— Закончив свое дело, мы не удержались и набрали ягод. — Холодные серые глаза американца заискрились весельем. — В них полно витаминов, ешь!
— Боюсь, у меня не настолько крепкий желудок, — призналась она.
— Говорю же, твоя храбрость в другом. Многие могут выстрелить во время боя. Но мало кому под силу месяц за месяцем держать себя в руках, не позволяя сорваться.
После еды они уселись играть в нарды, которым Оливия научила Джека. Он быстро разобрался в правилах и теперь мог дать достойный отпор, особенно если кости выпадали удачно.
— Самая безжалостная из существующих игр, — заявил он, когда девушке удалось победить.
— Игра не виновата. Безжалостная здесь я.
— Верю.
Она выиграла еще одну партию, и следующую. А потом, чтобы отпраздновать свой триумф, устроила вокруг Джека ритуальный индейский танец и оскальпировала воображаемым томагавком. Он терпеливо сносил расправу. Потом они допили вино, и печь понемногу стала остывать. Оливия хотела подбросить дров, но Джек напомнил, что в другие дни ей тоже нужно будет греться, поэтому они просто легли в постель. Было всего девять вечера.
— Можно задать тебе вопрос? — произнесла Оливия, когда они устроились под одеялом.
— Конечно.
— Ты никогда ко мне не приставал.
— Какое милое словечко.
— Ты понимаешь, о чем я.
— Но так и не услышал вопроса.
— Наверное, вопрос будет такой: почему?
— Романы военного времени похожи на дрова в печи, — ответил американец. — Быстро вспыхивают и быстро сгорают, оставляя кучу золы, которую кому-то приходится убирать.
— Тебе бы стихи писать.
— У меня уже вышел небольшой сборник.
— Как называется?
— «Эльфы и феи».
— Волшебно, — усмехнулась девушка.
Джек выключил свет и проворчал:
— Ты
