Пророк. Слово победное, радостное - Евгений Евграфович Курлов

Месть, вражда, обман явились необходимым последствием нелепо устроенной общественной жизни. Это орудие борьбы свободного человека с искусственно навязанными ему правилами жизни. Весенний порыв ручья — пробиться сквозь сковывающий его лед. Лед проломан силой теплого солнечного луча — и кристаллическая струйка весело понеслась по лугу...

Сломайте предрассудок, условность, обычай — и жизнь потечет легко и свободно, как весенний ручей!

Сами собой падут недобрые побуждения человека.

15.

— И тебе не жаль Елены? — говорил Виталий, сидя у меня за столом и деля со мной мой скромный ужин. — Тебе не жаль девушки, так беззаветно тебя любившей, подарившей тебе столько ласк, наслаждений?.. Тебе не хочется увидеть ее? Услышать ее голос?

— Виталий! Виталий! Не мучь меня! — прервал я его со стоном, — не напоминай!

— Нет, напротив. Я напомню тебе все прошлые радости, во всей полноте разверну перед тобой картину твоей любви к Елене.

— Какая цель?

— Цель — помочь несчастной, помочь во что бы то ни стало. Пусть для тебя, безумного человека, людской суд, этот страшный суд молвы, не значит ничего. Для нее — он смерть, хуже смерти!

Может быть, воспоминания разбудят твое дремлющее чувство к Елене, и ты протянешь ей руку.

— Пусть Елена придет ко мне. Я приму ее с удовольствием. Я и тогда не хотел ее оставлять,—я предлагал ей идти со мной, разделить трудности моей жизни... Она отказалась. Если она действительно любит меня — пусть придет сюда.

— В эту нору? — спросил Виталий и обвел взглядом мой скромный уголок. — Разве любящий жених может ввести сюда свою невесту? Но главное, что и здесь тебе долго не придется пожить. Если ты в скором времени не примешь верховной власти — в городе произойдет возмущение. Эти же самые старики-заправилы города, которые сейчас так усердно просят тебя стать во главе правления, сделаются твоими первыми врагами. Пока, они приписывают твой отказ умышленному желанию поломаться перед народом, чтобы этим сильнее упрочить свою власть над ним. Они видят в тебе умного и ловкого человека, сумевшего увлечь народ занятной игрушкой в виде безумной и неисполнимой теории и в это же время устраивающего свое личное дело. Они рассчитывают, что огромные суммы, принесенные людьми на площадь под влиянием твоих речей — иначе они никогда не могли бы их собрать — поступят в собственность правительства, пойдут на украшение города, на возведение в нем роскошных зданий, на устройство фабрик, на поднятие спящей промышленности. Они ждут от тебя практической деятельности, а возвышенные теории только для отвода глаз. Ведь надо быть ребенком, чтобы серьезно воображать, что может существовать государство, все достояние которого валялось бы на улице в виде никем неохраняемых груд золота и других сокровищ. Впрочем, со вчерашнего дня к сокровищам приставлена стража.

— Стража?

— Да. Напрасно ты удивляешься. Оказалось, что нашлись умники, которые возымели желание воспользоваться глупостью своих сограждан.

— Виталий! Другими словами — ты говоришь, что там была кража? Кража? Это неправда! Кто сказал тебе это? О я, несчастный человек! Что же значили мои речи? Какой смысл имел мой подвиг? Все даром! Все напрасно! Народ, для которого я сделал так много, народ, который недавно еще плакал над моими словами, который, казалось, так искренно воспринял мое учение — этот народ отблагодарил меня кражей!

— Чего же ты мог больше ожидать? — сказал Виталий. — Слушай, мечтатель, еще не поздно. Завтра, рано утром, старейшины города еще раз придут просить тебя принять корону. Только властью можно сдерживать народные страсти... Согласись на их предложение! Ради самого себя, ради матери, Елены, ребенка, ради, наконец, меня — друга своего детства —  согласись! Я не успел тебе сказать, — продолжал он, — но мне также нужна твоя материальная помощь. Ты знаешь, как я всегда был горд и как мне трудно просить, но... нужда заставляет. У меня был небольшой капитал. В прошлом году, вместе с одним соседом, я открыл в нашем посаде маленькую фабрику. Мы рассчитывали увеличить наше состояние, но вышло наоборот. Дела пошли плохо, топливо вздорожало, конкуренция давит. Чтобы спасти дело мне нужны деньги.

— У меня их нет, Виталий, — отвечал я.

— Опять тот же ответь. Но если ты согласишься принять скипетр — вся народная казна будет в твоем распоряжении.

— Я не приму скипетра.

— В таком случае... Слушай, еще раз. Страже, охраняющей городскую площадь, дан приказ от старейшин, чтобы, в случае твоего приближения к площади, она незаметно скрывалась. Они не хотят тебя огорчать. Выйдем на площадь. Ты передашь мне мешок с червонцами, и я уйду. Я вернусь домой богатым человеком. Я поправлю дела, уговорю Елену выйти за меня замуж и, таким образом, спасу ее честь и тебя выведу из неудобного положения. Я буду до смерти кормить твою мать. Одним мешком золота ты сделаешь счастливыми всех тех, кто с детства любит тебя и кого ты так безжалостно огорчаешь.

Речь Виталия начинала меня сердить.

— Но ведь ты требуешь от меня, чтобы я сделался вором! — возвысил я нетерпеливо голос. — Пойми, что я не могу исполнить твоей просьбы.

И Виталий рассердился. Я заметил, как легкая судорога пробежала по его лицу.

— Ты не хочешь исполнить моей просьбы! — сказал он сдавленным голосом. — Так будь же проклят. Именем твоей матери, именем твоей любовницы, именем твоего сына, твоей родины — друг твоего детства — я проклинаю тебя!

И он неровными шагами вышел из моей комнаты...

16.

Говорят, что этой же ночью к пророку приходила женщина — прекрасная и соблазнительная.

Он не видел ее прихода, не знал, в какое время она пришла.

Лежа в своей постели, он ощутил ее теплое дыхание на своем лице. Острый, влажный язык щекотал его губы. Ее нежное, гибкое тело прикасалось к нему и заставляло вздрагивать его члены. Ее стан был тонок и небольшие сочные груди упруги.

Она искала ласк...

Но когда он, доведенный до последней степени раздражения, склонился к ней—она насмешливо усмехнулась, говоря:

— Я не могу отдаться тебе раньше, чем голову твою не украсит царский венец.

— Этого никогда не будет, — отвечал он.

Она на минуту отвернулась от него и потом опять прильнула к нему, горячая и трепещущая.

— А сколько заплатишь ты мне за мои ласки?.. — шептали ее губы.

— У меня