Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

Мужчины не понимают его языка, но, наверное, верят, что он обладает какими-то способностями. Они переглядываются, когда Сань отнимает руку ото лба девушки, потом смотрят на нее и обмениваются короткими фразами, словно спорят о том, должно ли чудо исцеления случиться мгновенно, как по мановению волшебной палочки, или же необходимо какое-то время, прежде чем девушка встанет и пойдет рядом с ними, вежливо беседуя.

Внезапно девица хватает Саня. Притягивает его к себе, стискивает в медвежьих объятьях и со смехом прижимает мокрый рот к его щеке. Сань едва может вздохнуть. Девушка сжимает его все сильнее, придавливая руки к бокам. Он чувствует, как она вцепилась в его косичку, все ее тело сотрясается от смеха. Внутри нарастает удушливая дурнота, но вежливость мешает Саню оттолкнуть девушку. Мужчины вмешиваются, пытаются разжать ее хватку, и Сань может снова вздохнуть. Брат девушки обеими руками отцепляет ее пальцы от косички Саня, пока та громко рыдает и причитает. И отец, и сын кивают Саню, таща девушку спиной вперед к выходу из подвала. Когда она понимает, что ее уводят от китайца, она испускает полный боли рев; пока ее волокут вверх по лестнице, задирается подол, обнажая толстые белые ноги, покрытые красными пятнами раздражения до самого белья, серо-черного от грязи.

Сань остается один. Подвальная дверь на Лилле Страннстреде открыта настежь. Он не чувствует идущего снаружи холода. Стоит посреди комнатушки, подавляя желание закрыть дверь и запереть на задвижку. Ему нужно идти, он чувствует это. И тут же захлестывает мысль: «Куда мне идти? Быть может, именно поэтому я здесь. Чтобы точно понять одну вещь.

Я больше не смогу прятаться».

48

В конце года Ингеборг увольняют из булочной придворного пекаря Ольсена. Ей не объясняют причину, а она ни о чем не спрашивает, но, когда идет по Фредериксберггаде с зарплатой в переднике и хлебом под мышкой, она замечает, что начала ходить, как Сань, — медленнее, с более прямой спиной и поднятой головой. Еще она замечает, что за ней бежит Генриетта.

Генриетта, которая так долго неодобрительно поджимала губы и держалась замкнутой!

Ингеборг подозревает, что это она выбалтывала покупателям все подробности ее личной жизни. Теперь на лице Генриетты обеспокоенное и сочувственное выражение.

— Как это ужасно! Что ты теперь будешь делать?

— Пойду домой к Саню, — пожимает Ингеборг плечами.

— Но что ты будешь делать?

Ингеборг смотрит на мокрую от дождя улицу. Кучка рабочих закатывает бочки в подвал. Бочки угрожающе грохочут. Она нисколько не злится. Ей хочется поскорее уйти от Генриетты, но она уже не та, прежняя, неуверенная в себе Ингеборг, которая пряталась в уборной. Кажется, она и правда переняла часть его спокойствия и достоинства, хотя глубоко внутри она, конечно, знает, насколько они разные.

— Думаю, мы будем пить чай, — отвечает она. — Сань — мастер заваривать чай.

Генриетта вздыхает. Вздох звучит искренне, словно на этот раз вытащили не ее жребий.

— Он похож на женщину? — спрашивает она.

Ингеборг всматривается в лицо Генриетты, но не видит в нем ничего, кроме живого интереса.

— Ты спрашиваешь, потому что у него косичка и он ходит в халате?

— Нет, — отвечает Генриетта. — Потому что ты как мужчина, Ингеборг. Мужчины выдумывают истории и придерживаются их. Ты выдумала себе историю и продолжаешь рассказывать ее снова и снова, несмотря ни на что, как будто веришь, что в конце концов она станет правдой.

Сань делает все медленно. Ходит медленно. Готовит медленно. Ест медленно. Заваривает чай медленно. Пьет чай медленно. Говорит медленно. Моется медленно, сидя на корточках перед эмалированным тазом с горячей водой, от которой идет пар.

Ингеборг обожает подсматривать за ним, когда он моется. Он все проделывает вроде бы небрежно, с отсутствующим выражением на лице, но в то же время с осознанной систематичностью. Он моет голову так, как кот вылизывает свою шерсть или как скульптор полирует статую. Методичные выверенные движения, и в то же время совершенно бездумные. Он многократно проводит щеткой по волосам от лба к шее и обратно, наклонив голову. Потом справа налево и слева направо. Сто шестьдесят восемь движений щеткой, потому что это число приносит удачу. Он худой, но не костлявый и не угловатый. Кажется, будто он отлит из золотого слитка и останется таким на веки вечные.

Ингеборг рада, что сама лежит под одеялом. Она подтянула его до самого подбородка, а поверх одеяла накинула плед. Куда ей до Саня. Все в ней кажется случайным: случайно собранная кучка костей, мышц и кожи. Слишком короткие ноги, толстые и кривые пальцы на ступнях, толстые коленные чашечки, грубые ладони, широкие бедра, куполообразный пупок, выступающие ключицы и торчащие вперед груди. Плотно сбитое деревенское тело, лишенное гармонии. Несовершенное. И все же никогда раньше она не была ближе к принятию своего тела, чем теперь, когда она рядом с Санем. Словно возражая ее унизительным оценкам, плоть собирается в более-менее самостоятельное целое, и она прекрасно знает, что именно скрепляет все его части, — желание.

Обнаженный Сань садится на корточки перец печкой и бросает на угли несколько досок от разобранного ящика для фруктов. Потом ложится рядом с ней, откидывая через плечо свои черные блестящие волосы, — подальше от нее, потому что они мокрые. На его горле белеет тонкая черточка шрама, оставшегося с того летнего вечера, когда они встретились у заброшенного сада. Он помогал ей перелезть через ограду и поцарапался. Ингеборг лежит на матрасе и радуется мысли, что она единственная в Копенгагене, да что там — в целом мире, кто знает, откуда у него этот шрам. Она проводит кончиком пальца по белой черточке.

— Почему я не могу открыть ресторан?

Ингеборг потеряла работу, а он спрашивает и спрашивает. Задает вопрос, как ребенок, и в ответ она просто целует его шею. Ну и ладно, в других вещах он на сто лет старше ее. Сань закуривает сигарету, а Ингеборг удивляется самой себе.

По дороге домой из булочной она остановилась у подвальной лавочки недалеко от канала Нюхавн и купила две бутылки самого дешевого шнапса. Теперь она снова наполняет две рюмки, стоящие у матраса. Последние два дня дует сильный ветер. Изо всех щелей в их подвальной комнатушке тянет. Они лежат и прислушиваются к шуму ветра, к чьим-то крикам, к грохоту повозок, позвякиванию упряжи и стуку лошадиных копыт. Они пьют шнапс.

В носу свербит, когда Ингеборг подносит рюмку ко рту, но она больше не чувствует вкуса шнапса, только ощущает мягкое скольжение алкоголя по гортани. На