Останемся друзьями - Хейзел Хейс
Неудивительно, что у Тео сложилось впечатление, будто это какое-то волшебное местечко: перед моим мысленным взором оно предстает через теплый розовый фильтр, словно подсвеченное самим временем. Когда я медленно погружаюсь в сон, паря в пространстве между мыслями и сновидениями, я словно зависаю над ним, смотрю сверху. Поле воспоминаний… сочно-зеленое и зернистое. Свежескошенное и желтеющее по краям. Оранжевое сияние сквозь закрытые веки. Травинки, похожие на разбитые бутылки, сверкают в лучах послеполуденного солнца. Влажная почва между крошечными пальчиками, широкие тропинки, низкое гудение ограды под напряжением и полосатый пляжный мяч, гулко отскакивающий от раскаленного черного асфальта; бесконечные круги желтого, красного и синего.
Я тону. Легкие отяжелели от плотного соленого воздуха. Жестяной рев ливня на крыше из профнастила. Пустая площадка, голый гравий после уехавшего цирка. Ряд цветных восковых мелков. Веснушчатые плечи, белые от солнцезащитного крема. И пухлая пурпурная малина, лопающаяся между зубами, пока липкие пальцы тянутся за следующей.
Там моего отца не существует. У меня не сохранились воспоминания о нем в том месте. Я пытаюсь представить его между яркими ветровками или втиснуть в маленькую нишу, которая служила нам уголком для завтрака, но когда он там появляется – всегда при этом поднося сигарету ко рту, – то выглядит каким-то неправильным, как чернильная клякса на акварельной картине.
Внезапно я оказываюсь на пляже Килмакриджа, ноги твердо стоят на мягком песке, я смотрю на медового цвета горизонт. Легкий ветерок приносит с собой крики казарок, хотя самих птиц нигде не видно. Я выискиваю их взглядом в небе, когда меня отвлекает нечто в море: огромный предмет, темный и гладкий, завис прямо на поверхности. Я вхожу в море, чтобы рассмотреть его поближе, однако резко начинается прилив, и меня затягивает под мутную воду, унося к объекту, который поднимается мне навстречу наподобие морского монстра. Когда я в него врезаюсь и в голове звенит от удара, я понимаю, что на самом деле это машина. Мамина машина. Ее старая черная «хонда». Я едва различаю очертания салона и отчаянно прижимаюсь лицом к окну, пытаясь заглянуть внутрь… Вдруг о стекло с другой стороны ударяется ее лицо – глаза выпучены, бледная гниющая плоть раздута. Я кричу. Вода наполняет легкие. Я просыпаюсь.
Однажды я об этом думала. О самоубийстве. Ближе к концу моих предыдущих отношений эта мысль прокралась в сознание и прочно там засела – маленькое зернышко, которое проросло в план.
Он сильно походил на моего отца. Мой бывший. Мы сами таких выбираем, как мне говорили, поскольку причиняемая ими боль знакома, а следовательно, привычна. Насколько же это печально!
Долгое время, слишком долгое, мне не хотелось называть его поведение насилием. Насилие, считала я, сопряжено с синяками и сломанными костями. Насилие оставляет следы. Однако с тех пор я узнала, что насилие также включает в себя оскорбления и изолирование, завуалированные угрозы и безосновательные обвинения, цепкий, глубоко въедающийся контроль, который душит до тех пор, пока ты не забываешь, каково это – дышать полной грудью.
Он измывался надо мной беспрестанно, и в конце концов от меня осталась ходячая и говорящая оболочка. Однажды ночью, когда он где-то напивался, я лежала в постели, дрожа и потея, а голова шла кругом от мысли о побеге. Я уставилась на свое лицо в зеркале ванной – глядела и глядела, пока оно не превратилось в плоский белый круг с двумя зияющими дырами, – затем открыла аптечку за зеркалом и сгребла все таблетки, после чего пришла к выводу, что они вряд ли меня убьют, зато вполне могут погрузить в кататоническое или коматозное состояние. А если все же получится – то в случившемся будут винить себя моя семья и друзья? Нет, так с ними нельзя.
Разумеется, я думала о том, чтобы просто от него уйти. Но он нарочно сводил меня с ума, чтобы удержать рядом – все они так поступают. И только когда мои варианты свелись к жизни без него или смерти, я наконец решила уйти. Наутро я набралась смелости рассказать о нем своему врачу. Помню, как она взглянула на меня и, не медля ни мгновения, проговорила: «Беги. И не смей возвращаться».
Покинув приемную врача, я направилась прямиком в дом матери, где хотела остаться на ночь, а в итоге осталась больше чем на год. После я встретилась с ним только дважды – один раз, чтобы порвать отношения, и второй раз, когда забирала свои вещи. Меня охватило смешанное чувство вины, страха и облегчения. Неделями я не спала и не ела. И вот однажды встала перед зеркалом в спальне и посмотрела на свою фигуру. Тазовые косточки выступали, под кожей перекатывались ребра – совсем как у мамы много лет назад.
Порой я задумываюсь, может ли человек унаследовать связь с местом или склонность любить плохих людей: например, как способность сворачивать язык трубочкой. Я задумываюсь о том, рождаемся ли мы с определенными навыками и опытом, как те казарки, которые словно знают, когда и куда лететь, пусть даже никто им не говорил? Я задумываюсь, мой ли отец повлиял на то, какая я есть, или повлияла мама? Или он и ее такой сделал? И если да, то кто сделал таким его? Возможно, мы все – лишь продукт страхов и неудач наших родителей, а они – их родителей? И как далеко это уходит? Предрасположена ли я к психическому заболеванию, есть ли у меня выбор в том, как сложится моя жизнь или кем мне суждено быть? В попытке решить эту задачку можно сойти с ума.
Мой психотерапевт утверждает, что выбор у меня есть, но не в вариантах программы, а в том, насколько я позволяю этой встроенной программе влиять на мои действия. Поступая таким образом, говорит она, можно «разорвать порочный круг насилия». Я надеюсь, что у меня получится. Надеюсь, что я в силах измениться. Ибо меня по-прежнему преследует призрак почти совершённого и понимание того, что при определенных обстоятельствах однажды оно вновь может показаться единственным выходом.
После кошмара мне не удается опять уснуть, и впервые за долгое-долгое время я отправляюсь спать с мамой. Когда я вхожу, она тут же
