Плавучие гнезда - Полина Максимова

она попытается его в меня воткнуть, но мне было очень стыдно за все те слова, что она выкрикивала, и я не хотела, чтобы мои коллеги узнали, что я сплю с ее отцом. Поэтому я никого не звала, только шептала о том, что я беременна от другого мужчины, что я выхожу замуж, что ее отец меня не любит, что у нас уже давно ничего с ним нет… Из глаз у меня лились слезы, я всхлипывала и все повторяла и повторяла про ребенка и другого мужчину.

Наконец я поняла, что слышу только свой собственный голос, свой собственный плач. Маша больше не истерила, а внимательно слушала меня, тоже сидя на полу. Она была вся красная, пыталась восстановить дыхание, в руках она вертела то ли складной ножик, то ли маникюрный набор. Помню, что у нее было много серебряных колец. Почти на каждом пальце по кольцу.

Я тоже замолчала.

– Вы правда беременны и выходите замуж? – спросила она меня.

Я кивнула. Маша кивнула в ответ.

– Я поставлю допуск к защите, как-нибудь выкрутимся, – сказала я.

Она снова кивнула.

Я отвела глаза и боялась на нее взглянуть, привлечь ее внимание к себе своим взглядом, будто она была диким животным.

Маша встала и вышла, оставив дверь открытой.

Больше я ее не видела. В следующий раз в университете она появилась только в середине лета, когда весь преподавательский состав ушел на каникулы. Маша забрала свои документы.

Никто так и не узнал об этом инциденте. Я ничего никому не рассказала, это были наши личные с Машей дела. Я не хотела, чтобы у Володиной дочери возникли проблемы с полицией или с матерью, не хотела обсуждать Машу с самим Володей, не хотела больше видеть их семью, даже его. Меня сильно напугала Маша, и теперь я боялась его жену. Тогда я решила, что должна выйти замуж за Льва, растить с ним ребенка и не говорить Володе, что беременна. Я перестала приезжать в Ловозеро, чтобы случайно не наткнуться на Машу с ее мамой, хоть я и знала, что те живут в Мурманске. В городе я тоже опасалась нашей встречи. В супермаркетах, на концертах и выставках я всегда осматривала людей. И в эти моменты у меня ныла ладонь.

Я расписалась со Львом и не приезжала в Ловозеро до тех пор, пока у меня не случился выкидыш.

Когда Маша вышла из кабинета, я снова зарыдала. Я почувствовала, как напряжение отпускает мое тело. Я легла на пол и стала глубоко дышать, стараясь прийти в себя. Затем я встала, поправила волосы и юбку. На мне была белая рубашка. На нее налипли волосы, пыль, грязь с пола, осталось несколько капель крови. Я посмотрела на свою ладонь – она была измазана в крови. Но не из раны, а из носа. Царапины оказались неглубокими.

Я достала из сумки салфетку и аккуратно вытерла руку. Теперь, успокоившись, я наконец смогла прочитать слово, которое пыталась написать Маша. Первая буква была очень четкая, как и вторая, третья только начата. Маша не успела дописать слово, но я поняла, что она хотела сказать.

Сука.

Петр сам пригласил меня в бар. После завтрака подошел сзади, тронул меня за плечо и прошептал, чтобы я пришла сегодня вечером в один из подпольных баров, в котором я еще не бывала. И я, конечно же, пришла.

Бар был больше, чем тот, где работал Лев, с продуманным дизайном. На стенах висели картины с изображением Всемирного потопа: Ной, животные, ковчег и вода, вода, вода…

Бар так и назывался – «Ной».

Петр уже ждал меня за столиком. Он потер переносицу, сверкнуло обручальное кольцо. На столе стояло два бокала с красным вином.

Я подошла к его столику.

– Добрый вечер, – сказала я.

– София! Добрый вечер. Я уже заказал вам вина. Выбрал красное, надеюсь, вы не против?

– Да, все прекрасно, спасибо.

Петр встал, приблизился ко мне. Он снял с меня пальто, перекинул его через одну руку, а второй отодвинул стул передо мной. Я села и сразу же сделала глоток, пока Петр пристраивал на вешалке мою одежду.

Когда он вернулся за столик, я сказала:

– Интересное место. Неужели весь этот интерьер окупается?

– Это все с выставки про Всемирный потоп. Музеи закрылись, и все по знакомству досталось этому бару. Ну, не все, конечно. Часть экспонатов вывезли, но это современное искусство местных художников, и, видимо, они не были в приоритете. Некоторые сами забрали свои картины, остальные уехали или просто решили оставить свои работы. Вряд ли эти картины им сейчас как-то помогут.

– Вы разбираетесь в местном искусстве?

– Нет, я просто много времени провожу в барах и внимательно слушаю.

– Знаете, а я всегда считала, что искусство нас всех спасет. Но как же я ошибалась. Теперь оно не имеет совершенно никакого смысла.

– Какие-то объекты искусства спасли, но все ведь не вывезешь. Видимо, тут, как и с людьми, были расставлены приоритеты.

– Верно. Приоритеты. Странно, что они не стали спасать картины, посвященные Всемирному потопу. Я бы на их месте не злила Всевышнего еще больше.

– Вы не верите в Бога?

Он нахмурился, и я решила, что задела его.

– Я нет, а вы?

– Нет, но мой брат верующий. Он адвентист седьмого дня. Я ходил к нему только что, до нашей встречи. У них церковь в районе лесозаводов. Знаете, где это? Там жили мы с отцом.

– Не знаю. Я в этом городе ничего не знаю.

Я избегала смотреть ему в глаза, потому что боялась, что утону в них, буду погружаться все глубже и уже никогда не всплыву.

Заиграла песня Wonderful Life группы Black, и Петр стал отстукивать ее ритм о столик. Мне хотелось взять его руку и приложить к своей щеке. Я представила, как он проводит пальцами по моим губам, и я касаюсь их кончиком языка.

– София, я хотел вас попросить сделать кое-что для меня.

Дверь в бар распахнулась, образовался сквозняк, и мурашки пробежали у меня по шее, я вздрогнула. От холода или от слов Петра – скорее всего, от того и от другого.

– Вы замерзли? Вам принести пальто?

– Нет, спасибо. О чем вы хотели попросить?

– Я все думал над нашим прошлым разговором о родителях, – начал он, и я вся напряглась. – И решил, что мне надо разобраться со своим отцом. Мне надо увидеться с ним.

– Хорошо. Но при чем тут я?

– Я прошу вас, пойдемте со мной? Одному мне, если честно, страшно. Вдруг он… умер.

– А ваш брат?

– Мой брат уже давно не может