Плавучие гнезда - Полина Максимова

Петр чего-то не договаривал.

– Я готовлюсь к худшему. Но мне нужен будет кто-то рядом со мной.

– Почему вы не попросите вашу жену?

– Вы сильная, но чуткая. Вы ухаживали за беженцами в той школе. Как я понял, вы выполняли какие-то функции медсестры.

– Не совсем так, я всего лишь вела там зарядку. В крайнем случае меня можно назвать сиделкой, но не медсестрой.

Он откинулся на стуле и закрыл ладонями лицо. Какое-то время он так и сидел, затем наконец взглянул на меня:

– Я буду вам очень благодарен. Мне это нужно.

А что нужно было мне? Побыть с ним еще, помочь ему, не видеть Льва, не видеть Анну.

К нам подошли двое мужчин. Одеты они были в гражданское, но смотрели на нас с подозрением. Один из них наклонился и положил руку на столик прямо между нашими бокалами. Петр не поднимал на них глаз, поэтому задать им вопрос пришлось мне:

– Мест больше нет?

– Вам тут дешевый дизель никто не предлагал? – Мужчина смотрел на Петра.

Я заерзала на стуле, Петр крутил свой бокал за ножку, взгляд его был расслаблен, веки полузакрыты, но я чувствовала, как под столом у него трясется нога. Левый дизель, значит.

– Эй, это я с вами разговариваю, – снова встряла я. – Дизель нам не предлагали, машину я давно продала, а муж мой никогда и не водил. По медицинским показаниям не может.

Наклонившийся наконец повернулся ко мне. Мы немного поиграли в гляделки. Я была сильным соперником – мужик моргнул, усмехнулся и выпрямился. Я продолжала пялиться на него, Петр продолжал крутить бокал, развалившись на стуле. Так и не скажешь, что он напряжен.

– Говорят, в городе заметили голодного медведя. Остерегайтесь, – сказал мужик.

Они ушли. Я обмякла. Петр продолжал сидеть так, будто его превратили в камень.

– Они ушли? – спросил он.

– Нет, еще говорят о чем-то с барменом.

– Мне надо сматываться отсюда, – тихо сказал он.

– Слишком странно, мы же еще не допили. Они поймут, что это вы толкаете дизель. Это ведь вы, да?

Петр кивнул.

– Я пытался заработать, чтобы уехать. Ничего особенного, мы просто сливаем дизель с судна.

– Понятно… Скажите, Петр, могу ли я вам помочь? Мне так нужна работа. Я уже устала маяться. В моей голове появляются разные мысли, которые мне не нравятся. Мне кажется, это все из-за того, что я уже столько времени не работаю. В этом городе для меня ничего нет… А я очень хладнокровная, как вы могли заметить. Мне кажется, я могу заняться чем угодно. Я умею стрелять, я была сиделкой. С искусством у меня уже ничего не получится, но мне кажется, я сумела бы даже зомби-апокалипсис пережить.

Петр покачал головой.

– София, вас не возьмут на эту работу. Думаю, вы понимаете, почему. Туда берут только своих, слишком опасно вовлекать кого-то со стороны. К тому же…

– Не говорите только, что это еще и потому, что я женщина, ладно? Повторюсь, что я умею стрелять. Однажды я убила росомаху. И я не боюсь медведя.

Он оторвал взгляд от своего бокала и посмотрел на меня.

– Я пошутила. Мы с мамой охотились только на куропаток, – сказала я. – Петр. Вы бы тоже с этим завязывали. Думаете, они намекали на что-то или просто интересовались?

– Не знаю, София, но нам лучше это больше не обсуждать.

– Хорошо. Давайте сменим тему. Скажите, вы уже подали заявление на переселение? – спросила я.

– Еще нет. Об этом я тоже не хочу говорить.

Снова открылась дверь в бар, и нас хлестнуло волной холодного воздуха. Я посмотрела на Петра – он погрузился в собственные мысли и на этот раз не стал предлагать мне пальто.

Отец Петра жил в получасе езды от нашего дома. Добирались мы на автобусе. Общественный транспорт теперь ходил редко, по расписанию, и всегда был переполнен. Мне вспомнились дни, когда я ездила в университет к первой паре. Полярная ночь, маршрутка, свет и тепло кабинета, сонные студенты. Я скучала по той жизни.

Район, в котором мы вышли, напоминал мне мой двор в Мурманске. Я жила в доме, который считался самой длинной панелькой в стране, и за время своего пребывания в Архангельске я немного отвыкла от этой серости, замкнутых дворов с ветрами, гуляющими в арках, и дырявым асфальтом.

Мусор, развороченные клумбы, вырванные полукружья шин, поваленные деревья, побитые окна – никто здесь не прибирал дворы, как это делали мы с Анной. Будто все заперлись внутри своих ячеек в бесконечных панельных сотах и ждали конца света. Может быть, он здесь уже наступил, и не было тут никого либо все они были мертвы.

В горле встал ком. Я не могла его протолкнуть, как будто я проглотила крупную острую кость. Мне хотелось обратно домой, на Кольский, к природе, к тундре, мягкому мху и сочными северным ягодам, к маминой наваристой ухе, к большому теплому отцу, который пах животным потом, собственным и своего стада, к его шершавым рукам и широкой спине, на которой он меня катал.

Я шла за Петром, который выбирал сухие участки, и его спина тоже была широкой, сильной, чуть сутулой. Он шел, опустив голову, глядя себе под ноги. Он был молчалив и задумчив еще больше, чем обычно.

Петр открыл дверь в подъезд своим ключом от домофона. Мы вошли, я услышала шуршание, но из-за Петра я не могла ничего разглядеть, а потом по моим ногам что-то пробежало. Я вцепилась в Петра.

– Крыса, – сказал он. – Всего лишь крыса.

Мы медленно поднимались, шаркая по лестнице, свет в подъезде не горел, с подоконников в пролетах свисали листья засохших растений. Воздух был спертый, будто никто из этого дома давно уже не выбирался и дверь на улицу не открывал. Я прислушивалась, но звуков, кроме нас, никто не издавал. Ни шума телевизора или разговоров за дверями квартир, ни шагов нам навстречу, ни хода лифта, ничего, никакой жизни. Но дом не мог быть пустым, если все разъехались, жилье заняли бы беженцы. Почему же здесь так глухо?

– У вашего отца живут беженцы? – спросила я.

– Не должны. Хотя, если честно, я даже не думал об этом.

Петр остановился у обитой дерматином двери на четвертом этаже. Из-за нее до нас доносилось шебуршание, будто телевизионные помехи, громкие и отчетливые. Петр коротко надавил на кнопку звонка. Кто-то ругнулся. Шаги, тишина, щелчки замков, и через миг дверь приоткрылась, брякнула старая цепочка. Она протянулась между нами с Петром и седым длинноволосым бородатым мужчиной.

– Отец, это я. Открой, пожалуйста, дверь.

– Они