Останемся друзьями - Хейзел Хейс
Надя сидит напротив, закинув ногу на ногу, с блокнотом на колене и ручкой наизготовку – прямо-таки воплощение самообладания, она практически источает спокойствие.
Я же несколько недель не знаю покоя.
– Вы ждете, когда я заговорю? – спрашиваю.
– Да, – отвечает она.
– Даже не знаю, с чего начать.
Я оглядываюсь. Кабинет не вполне соответствует моим ожиданиям. Не сказать, что я представляла, как буду лежать на скрипучем кожаном диване, изливая душу о козле-отце; просто я не ожидала, что кабинет окажется таким уютным. Мы сидим в удобных креслах цвета зеленой мяты, слева от меня на подоконнике стоит ваза со свежими ромашками, а сквозь белые сетчатые занавески лениво струится бледный свет апрельского солнца.
Я замечаю, что Надя замечает, как я чешу руку, поэтому перестаю чесаться, но тут внутри ботинка вопреки моему желанию начинает выстукивать большой палец. Я вроде старого надувного мяча: если залепить одну дырочку, то где-нибудь обязательно появляется другая.
– Давайте начнем с простого, – говорит она. – Как вы сегодня?
– Хорошо, спасибо.
– В самом деле? – Она прищуривается.
– Нет. Просто так принято отвечать, разве нет?
Надя улыбается, и на обеих щеках появляются идеально симметричные ямочки. Они меня утешают. Ритмичное постукивание ноги замедляется.
– Ладно. Все ужасно.
– Хорошо, – говорит она, делая пометку в блокноте.
Интересно, что она написала: «ужасно», или «честная», или «нервная»? Приметила ли она во мне нечто такое, что разглядит только опытный глаз? Успела ли понять, в чем моя проблема? Получится ли у нее мне помочь? Или же она просто вспомнила, что нужно купить домой молока?
Невыносимо!
– По телефону вы сказали, что пишете, – говорит Надя.
– Пишу, да.
– То есть рассказываете истории. – Это не вопрос.
– Ага.
– Тогда расскажите мне вашу историю. – В ответ я лишь недоверчиво пялюсь на нее, и она предлагает: – Я даже подскажу вам концовку. Как вам идея?
– Интересная.
– Хорошо. История заканчивается на прошлой неделе. Когда вы набрали мой номер, чтобы назначить встречу.
Надя скидывает туфли и поджимает ноги под себя. Я мгновенно решаю, что она мне положительно нравится.
– Вперед, – подбадривает она.
Впервые за день я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. После чего начинаю:
– Существует одна теория: ничего из событий оригинальной трилогии «Звездных войн» не произошло бы, если бы не стрелок на Звездном разрушителе.
Я замолкаю: слушают ли меня? Надя усмехается.
– Продолжайте.
– Так вот, если бы он просто взорвал спасательную капсулу с дроидами, то Люк не получил бы сообщение Леи, и никогда не встретил бы Оби-Вана, и не отправился бы с ним в Мос-Эйсли, и не…
Она прерывает меня взмахом руки.
– Не спас принцессу, понятно. Вы описываете эффект бабочки.
– Точно! Именно его. И мне кажется, что причина, по которой я пришла сюда, заключается в одной мелочи, и если бы ее не существовало, возможно, у меня все было бы хорошо.
– И какой же мелочи? – спрашивает она.
– Я пела в душе.
Я рассказала Наде, что вернулась жить к маме после «весьма болезненного расставания». Она не расспрашивает подробности: наверное, понимает, что не эту история я хочу ей поведать.
– Если вкратце, я встретила Зака, когда мне было семнадцать, а ему – двадцать четыре. Мне потребовалось восемь лет, чтобы осознать: он не очень-то славный парень. И когда до меня наконец дошло, я убежала к маме в чем была и с кольцом на пальце.
– Вы были помолвлены? – деловито спрашивает Надя.
– Да.
Она делает пометку в блокноте.
– Я купила платье, – зачем-то добавляю я.
Спустя десять месяцев я все еще живу с мамой, что многим может показаться кошмаром, но мне у нее нравится. И маме тоже нравится со мной жить: после переезда моего брата она впервые осталась в доме одна, поэтому теперь рада, что есть кто-то, кому можно готовить, за кем можно убирать, с кем можно поужинать и кому пожелать спокойной ночи, а большего ей и не надо. К тому же, будь у меня желание съехать, все равно возможности нет, поскольку я потеряла все свои сбережения, когда ушла от Зака. Он убедил меня использовать его банковский счет для свадебного фонда, но так и не вписал в него мое имя. Тогда я считала, что дело в лени и забывчивости, а теперь понимаю, что он поступил так нарочно: сохраняя единоличный доступ к нашим сбережениям, Зак вполне успешно делал меня финансово зависимой.
Итак, сейчас я живу с мамой, а взрослым дочкам ужиться с матерями нелегко. Однако я открыла для себя маленькую хитрость: нужно просто меньше времени проводить вместе. Каждое утро я уезжаю на работу на электричке, и меня нет весь день; по четвергам вечером я хожу на занятия по творческому мастерству, по выходным гуляю с друзьями; и, конечно же, есть еще Тео, с которым я провожу все больше и больше времени после нашего знакомства на Рождество.
Однажды вечером, пару недель назад, мама просунула голову в дверь моей спальни, чтобы пожелать спокойной ночи.
– Кстати, – добавила она, – было приятно вновь услышать твой голос.
– Ты слышишь мой голос каждый день, – ответила я, сбитая с толку.
– Да нет, – рассмеялась она. – Ты пела в душе.
– Разве?
К слову, я отнюдь не певица. Но петь мне очень даже нравится. И, как и в случае с остальными любимыми занятиями, вроде смеха или мастурбации, я не пою, когда мне грустно. После расставания я долгое время не пела… Я в принципе не могла слушать никакую музыку: от печальной лились слезы, а счастливая казалась какой-то чужеродной. И хотя по дороге на работу и домой я надевала наушники, музыку не включала. Чудачество, знаю, но меня все устраивало: тишина, передаваемая напрямую в мозг, создавала своеобразный барьер между мной и остальным миром. Поэтому замечание мамы о том, что я вновь пою, ознаменовало прохождение некой вехи на пути к исцелению.
На следующий день подруга с работы уговорила меня на спонтанную поездку в Нью-Йорк. Одним мрачным понедельником в обед мы с Ифе нашли авиабилеты, а на выходных уже вывалились из какой-то грязной забегаловки и нырнули в тату-салон в Нижнем Ист-Сайде Манхэттена. По вине залитой в себя в тот вечер текилы, я не сумела бы вспомнить название упомянутого тату-салона или найти его на карте,
