Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

В восемь вечера ты по-прежнему в операционной, они решили прооперировать еще и запястье. Понятия не имею, почему. Себ говорит, это хороший знак – возможно, они считают, что тебе понадобятся обе руки. Откуда он взял эту надежду? Мне говорят перезвонить в десять вечера.

В десять вечера мне говорят подняться.

Я прошу Сильвена меня сопровождать. Это просьба, масштаба которой я не осознаю. Себ хочет знать, что он может для меня сделать, как будто его присутствия недостаточно. Я умоляю его сложить мой купол, который остался лежать комком в грузовике, и спрятать его подальше в шкаф с зимними вещами.

То, что Сильвен рядом со мной, – это благословение, он мой друг из легкого и светлого прошлого. Танцы на столе, объятия на вершине, бесконечный смех – всего этого у нас полные сундуки. А еще мы ночи напролет рассуждали о том, что девушки творят с нашими сердцами. Он знает, что идея бесконечной любви, какой бы смелой она ни была, казалась мне печально наивной, пока твой смех не столкнулся с моими убеждениями и уже ничто не было таким, как прежде. С Сильвеном я не помню никакой грусти, борьбы – да, неудачи были, как и положено, но грусти – никогда, и перед лицом неопределенности завтрашнего дня нет щита толще, чем эхо радостных дней.

Мы шагаем молча. Мне приходит в голову, что через сто лет нас всех не станет, но до тех пор нужно жить. Я показываю ему рисунки следов на полу, на случай, если ему придется вернуться туда одному. Мы несколько раз похлопываем друг друга по спине, как бы убеждая, что все будет хорошо, не осмеливаясь себе в этом признаться, потому что в глубине мы этого не знаем. Я чувствую его присутствие, наши тела откликаются друг другу – значит, это не сон. Я чувствую его страх, он меня отвлекает, и, успокаивая его, я успокаиваюсь сам.

В конце последнего коридора он говорит мне, что будет ждать, и передает поцелуй.

Меня встречает медсестра, но не та, что вчера. Для нас все решается в этой палате, поэтому мы глупо воображаем, что в ней обитают какие-то существа. Она спрашивает меня, готов ли я тебя увидеть, потому что ты не в лучшем виде. Семь часов операции, в сидячем положении, с наклоненной вперед головой, чтобы вытянуть и разогнуть спину, превратили твое лицо в полную луну. И правда: твои глаза, нос и все остальные выпуклости и рельефы лица исчезли. В остальное время все круглое излучает радость, сейчас же здесь грустно. На этой круглой красной планете остался твой гладкий лоб, чтобы его целовать. Ты не двигаешься, ничто в тебе не оживает само по себе, тебя удерживают среди живых. Если отключится электричество, ты умрешь.

Твое левое предплечье снабжено металлической конструкцией из стержней и винтов – внешним фиксатором. Мы мечтали о полетах, а настало время фиксации. Твою спину, череп, руку, ребра и легкие – все это нужно собрать и склеить. Вчера, пока мы шли, мы говорили о шариках клея, которые мы делали в школе, дисциплинированно постукивая пальцами, покрытыми жидким клеем. Если в разгар процесса приходилось выходить к доске, было чертовски сложно скрыть нашу работу, и моя мама, не видя ни одного распечатанного листа, приклеенного к моим тетрадям, наверняка задавалась вопросом о причинах бешеного расхода этих тюбиков. Размер и пигментация шариков были прямо пропорциональны уровню скуки на уроке, мой был огромным и в растаманских цветах.

Женщина говорит мне, что тебе нужен отдых и что хирурги сделали все необходимое. На выходе из операционной у хирургов есть две заготовленные фразы. Либо все прошло хорошо и жизнь продолжается, либо они сделали все, что в их силах, и жизнь заканчивается. «Они сделали все необходимое», – это и ни то, и ни другое. Дама также сообщила мне, что ты держалась молодцом. Вот ответ тем, кто задается вопросом, осознаем ли мы собственное мужество.

Чтобы я мог хоть немного поспать (а может, это и правда), медсестра сообщает мне, что один из хирургов якобы заметил, что сохранился тонкий нервный пучок, через который может возродиться передача команды. Слабое присутствие надежды, но все-таки присутствие. Однако его еще предстоит подтвердить автоматам, которые не тешат себя надеждой. Я это принимаю. Добро сделано, надежду нельзя измерить.

Прежде чем уйти, я кладу у изножья твоей кровати фотографию наших собак. Если откроешь ночью глаза, они станут первым, что ты увидишь, а уж они знают, как тебя поприветствовать. Надеюсь, ты не испугаешься, что ты в раю. Или что ты не в раю.

Вернувшись к Сильвену, я плачу, и это скорее слезы облегчения, а не отчаяния. В горах и в плохую погоду, когда достигаешь убежища, тело расслабляется и полностью отдается тому, что еще минутой ранее было немыслимо: сидеть, улыбаться, рыдать, отдыхать. Своего рода безмолвное разрешение. Встретить Сильвена – это как толкнуть покрытую инеем дверь хижины Периадов, отряхнуться, рухнуть, дождаться, когда вернутся силы, и снова отправиться в путь.

Мы присоединяемся к Соф и Себу, я предлагаю пойти переночевать в тихом месте, где не пахнет эфиром. Они опустошены, и для них день и ночь – еще не одно и то же. Они говорят, что воспользуются возможностью найти для меня спокойные места, позже. Они говорят только о будущем, и мне так хочется внести свой вклад в осуществление этого обещания. Поскольку мне нужно, чтобы тяжесть этого дня растворилась в обыденности, я задаю Софи обычный вопрос:

– Кстати, как дорога?

– Все хорошо, мы друг сменяли друга за рулем.

Я плачу. Ничто сегодня не достигнет цели, ни состояние автомагистралей, ни даже то, что я жив, и что бы мне ни читали, «Созерцания»[14] или путеводитель Мишлен, я отвечу слезами. Я устал плакать.

Внутри моего фургона, нашего фургона, я обнаруживаю целую эскадрилью мух. Мне очень хочется их перебить, чтобы хоть как-то уравновесить потери, но я хватаю их одну за другой и выпускаю на улицу. Когда придет время подводить итоги, то, что мы пощадили несколько частиц нашего мира, может поставить наше прошение о выживании на самый верх стопки.

Сильвен отказывается спать в фургоне. Он ссылается на свой храп, для кого-то легендарный,