Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
Д
8:14
Мы проходим мимо старой деревянной таблички. Под мхом выгравировано Тристенбахталь[15], что предвещает двухчасовой поход.
– Думаешь, это переводится как «петля печали»?
Мы сворачиваем налево. Против злой судьбы средство простое: повернуться к ней спиной.
Мы снова замолкаем, и каждый погружается в себя. Говорят, для того чтобы заниматься альпинизмом или каким-то другим активным отдыхом в горах, требуется мужество. Это не так, по крайней мере, мы ошибаемся в мере. Единственное, на что требуется мужество, в условиях густой тишины и отсутствия отвлекающих факторов, – это оказаться наедине с собой. От этой встречи можно убегать всю жизнь. А если мы на нее соглашаемся, то это головокружение, но не сильнее, чем у художника, рыболова или любого из тех смельчаков, которые без колебаний признают, что перед ними предстает вся их жизнь.
Я шагаю впереди; мне больше нравится, когда ты идешь сзади. Справа мы оставляем тропу к Пирхер-Альм, другой гостинице, которая приютила нас во время зимних бурь. Тогда не было видно и на три метра вокруг, а запах жареного бекона служил для нас компасом. Ее хозяева – чудесные люди, их суп согрел нам животы, а прекрасный черничный шнапс намекнул на то, что можно остаться на ночь. Туман рассеялся, мы снова встали на лыжи, но их больше не увидели.
Путь к перевалу прекрасен, он не слишком плоский и не слишком крутой. Во всех горах мира прокладка дорог, троп и путей ложилась на ослов или им подобных; помимо умения преодолевать склоны, местный осел обладал эстетическим чувством. Мы самые богатые из богатых, нам больше нечего делать, кроме как: двигаться, широко распахивать глаза, открывать сердце для встреч, ускоряться, замедляться, останавливаться, если захотим, оставаться, уходить, наполняться и в полной мере распоряжаться своей жизнью. Какая же это роскошь, и не стоит забывать, что это действительно роскошь, которую нужно завоевывать и поддерживать каждый день. Мне очень хочется сказать тебе это в тысячный раз, потому что я верю в это так же сильно, как и в сотый, но чувствую, что твое шутливое настроение приведет тебя на сцену пародий: «Самые блестящие часы Rolex, знайте, жители Тироля – это свободное время!» Твой репертуар выиграл бы, если бы ты пародировала других, более предсказуемых персонажей. Хотя быть твоим излюбленным объектом мне очень нравится.
Над ручьем начинается альпийский пояс. Здесь мы прощаемся с лиственницами, и это жаль; лиственница – величественное дерево, и от него красиво веет осенью. Каменистые осыпи становятся все более заметными, между ними пробивается низкая трава. Мы видим нескольких канюков[16]; чтобы летать, им нужно махать крыльями, прилагать усилие в то прохладное утро. Когда мы с ними поравняемся, они уже будут парить. Кстати, о воздухе: чувствуется, что ветер меняется. В тенистых лощинах он ласкает наши щеки сверху; на склонах, уже залитых солнцем, он меняет направление и скользит по лицу вниз. Мы то и дело останавливаемся и поворачиваемся к долине, раскинув руки и закрыв глаза, чтобы почувствовать направление ветра и удостовериться, что выбрали правильную гору.
Мы рады, что в сундуке с игрушками, который мы открываем уже много лет, мы нашли параплан. Это классическая цепочка: в молодости мы спускаемся с гор бегом, потом на лыжах, потом летим, словно смилостивившись над нашими коленями, которые уже так много сделали. Мы говорим, что парапланеризм – это наш гольф, спокойное занятие второго акта, единственная опасность которого таится в том, что можно привыкнуть к комфорту. Судя по всему, наши родственники в этом сомневаются, но они знают, что, если их любовь нас возвышает, мы охотно обойдемся без их одобрения.
Мы встречаем одинокую женщину. Кажется, она на улице с самой ночи. Одинокие существа в горах обладают безумным обаянием, а их глаза полны историй. Не станет в такие часы бродить в одиночестве тот, чья жизнь не пошатнулась.
Сначала солнце греет нашу голову, затем плечи и, наконец, все тело. Мы добираемся до перевала Пассо Горнер и узнаем, что находится с другой стороны. Для этого мы и поднимаемся в горы – посмотреть, что там, за перевалом. Наверное, это как для моряков смотреть вдаль, за горизонт. У указателя перевала ты говоришь мне, что хотела бы делать это всегда. Жизнь стоит того, чтобы играть, смотреть, быть рядом, и, если это очевидно, это следует сказать. Если любишь свою жизнь, всегда стоит об этом говорить. А следующая жизнь? Возможно, мы встретимся снова, если будем настойчиво этого желать. Кто знает, может быть, мы уже были вместе в прошлой жизни.
Однажды я спросил тебя, боишься ли ты стареть. Ты ответила, что нет. И звучала ты, на мой взгляд, очень уверенно.
– По двум причинам.
– Каким?
– Во-первых, стареть так, как стареем мы, – это благо. Во-вторых, если станет слишком страшно, есть выход.
– Какой?
– Умереть.
– Согласиться или отказаться, выход есть всегда, верно?
– Именно так.
– Это мантра богачей.
Ты проходишь мимо и говоришь: «Прости, прости, я спешу, мне нужно пойти собрать яблок для моего штруделя» – и удаляешься метров на двадцать. Я считаю тебя очень красивой, потому что ты и есть очень красивая. Без тебя как приоритетной задачи мне не обойтись. Я незаметно фотографирую тебя, ведь такие снимки самые прелестные, поскольку свободны от поз и фальшивых сюрпризов, в них остается либо ничего, либо грация. Я часто фотографирую, когда мы счастливы, это значит верить в невыразимое.
Чтобы добраться до вершины Чима-Хенне высотой 2475 метров, нужно пройти еще полчаса по гребню. Гребень чертовски крутой, и у него есть два выхода. Я нахожу небольшую шаткую пирамиду из камней и добавляю к ней пять камешков: Ико, Убак, Корде, Фризон и еще одна собака, являющаяся частью этого мира. Я складываю их по кругу, чтобы они держали весь ансамбль, как они держали наши жизни.
Этой зимой мы здесь проходили. Наверху мы увидели парня; он летел на параплане, с лыжами на ногах. Снег был хорош, и мы решили, что его выбор лететь не имеет смысла, как будто чувство свободы зарезервировано только для нас. На карте было указано 2475 метров, а на кресте на вершине написано 2474. Я сказал тебе: «Тирольцы
