Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин
– Хорошо! – вскочил Егорка, – Мама, а спать не пора еще? А когда будет пора? А это скоро? Ну тогда я с луноходом играть!
Слава помог Маше помыть посуду, они поговорили о том о сем, и он чувствовал, что пора уже идти, хотя страсть как не хотелось. Но (и он этому даже удивился) и ничего более того, чтоб смотреть, говорить и слушать, он и не хотел. Нет, ну как, хотел, но не прямо уж чтобы невтерпеж. Так уютно было и спокойно, что уже и хорошо. «Уместно ли поцеловать ее в щеку на прощание? – думал Слава, раскланиваясь до завтрашнего дня. – Нет, наверное, совсем рано еще, надо подождать, пока придет время, но, черт, оно же ни разу ко мне не приходило, оно же только уходит. А, руку! Можно же просто поцеловать руку! И надо спросить, что это у нее за духи, но не сейчас, а потом, как-нибудь невзначай…»
* * *
Уйти сразу Слава опять не смог, хотя из парадной вышел решительно, что вполне логично: «Раньше усну, – думал Слава, – раньше наступит завтра», а ни о чем другом думать уже и не хотелось. Но в арке опять закурил: теперь-то он точно знал, где их окно, и вот оно горит полным светом, а вот, позже, когда сигарета давно уже закончилась, вполсилы. Маша, видимо, выключила свет и зажгла настольную лампу. Читает? Просто сидит и думает о чем-то? А может, обо мне? Ну не спит же точно. А что она читает, если читает? Уместно ли будет предложить ей своего Конецкого или Ремарка? А если не читает, а думает, то о чем? Я не слишком тороплю события? Да нет же – я их вообще не тороплю, хотя несколько дней до конца отпуска, можно было бы и поторопить, а то что потом? Зря не попробовал поцеловать – ну что такого в этом безвинном поцелуе в щечку? Ничего. Вот поэтому, видимо, и хорошо, что не полез, а то было бы… Так, стоп. Я влюблен? Определенно. Как это произошло так быстро и почему? И что теперь с этим делать? Да ладно, можно выкурить еще одну сигарету и сойтись на мысли, что утро вечера мудренее, но мудрости как раз и не хочется. А чего хочется? Обнять, прижаться и целовать – определенно да. Везти с собой на Север? Из Ленинграда? Поедет ли? Нет, поднимет, наверняка, на смех. И как это? Два дня знакомы всего, что за ребячество?
И полусвет погас в окне: все, легла спать, и стоять тут нечего. Слава бросил сигарету и ушел. Уходя, не обернулся. А если бы обернулся, то увидел бы, что Маша, отодвинув занавеску, выглядывает и видит его, уходящего. И, увидев это, он не сутулился бы, а шел расправив плечи, как настоящий морской офицер. Но он и так настоящий морской офицер! Подумаешь – плечи! Как будто это что-то изменило бы в дальнейшем развитии событий. А может, и изменило бы – кто сейчас разберет?
* * *
Маша уснула не сразу и, скорее всего, из-за того, что, выглянув в окно (она и сама не понимала зачем – ну не думала же она, что он там стоит?), увидела Славу. И увидев, удивилась, но не только удивилась, а еще и обрадовалась, хотя сама точно и не поняла чему. Слава ей определенно понравился, тем не менее никакого огня в груди и слабости в ногах (как было в первый раз, с отцом Егорки) она не чувствовала, а что чувствовала – и понять-то пока не могла. Да нет, наверное, могла, однако не примеряла все это на себя. Вся ее жизнь сейчас (и давно уже) была сосредоточена на Егорке. На том, что и ее вина была в том, что с Егоркиным отцом у них не сложилось и он давно уже не давал о себе знать. А Егорку это не то чтобы постоянно, но мучило, и она это видела и старалась, старалась, старалась за двоих, а на себя времени и сил уже не оставалось. Правильно это? Ну нет, но порассуждать с подругами об этом она еще могла, а вот делать так не хотела, хотя всем говорила, что хочет, но не может – нет сил.
На самом деле силы были, а вот желаний – нет. Она была довольно красива, хотя это мало волновало ее, как и всех красивых людей в принципе. Знаки внимания, ухаживания и попытки сблизиться с ней скорее раздражали – больше всего своей банальностью, неумелостью и неказистостью. А тут – Слава. И ведь не делал ничего особенного – просто вошел в их жизнь так, как будто тут и есть его место. Не спрашивал (хотя вид-то делал), не ходил окружными путями и не робел, а просто взял и встал вот тут вот, рядом. Откуда он? Кто он? Что дальше?
Черт, а ведь уже за полночь, а завтра рано вставать – это в садик Егорка вставал когда как, а в выходные – как будильник: семь ноль-ноль – и вот он, тормошит уже и желает доброго утра. А как уснуть-то?
А почему не уснуть? Что это так волнует? Да нет, не могла же я влюбиться вот так вот, с ходу, и даже хоть бы и в морского офицера. Не могла, и все тут…
* * *
– Мама! Мама-а-а! Ну сколько мы будем спать? Ну когда вставать уже?
«Если не открывать глаза, то, может, даст поспать еще минуток десять…»
– Мама, ну я же вижу, что у тебя глаз дергается, ну ты не спишь же уже! День уже, вставай! И я есть хочу!
«И козырь под конец выложил…»
Маша вздохнула и открыла глаза.
По оттенку серого за окном было видно, что никакой еще не день, а самое что ни на есть раннее утро. Солнце-то во двор не заглядывало к ним почти никогда, и только по цвету маленького клочка неба в верхнем левом углу окна (если смотреть из постели) можно было научиться определять время суток и погоду.
– Я к дяде Пете уже ходил, но у него только кильки в томате! – Егорка улыбался, рад был, что разбудил маму. – Да и Слава же скоро придет!
Часы на стене показывали семь двадцать.
– Да не скоро еще, на девять же договаривались.
Пришел Слава ровно без одной минуты девять. Пахло от него морозом.
– Там зима началась? – понюхал рукав его шинели Егорка.
– Ну почти, немного подмораживает
