Знак ветра - Эдуардо Фернандо Варела

не сбился ли с пути, к тому же уровень воды под колесами заставил его свернуть к более высоким местам. И это стало его второй ошибкой. Очень скоро он понял, что движется по кругу – или вычерчивает какие-то иные геометрические фигуры, а через час это были уже и не круги вовсе, а сферы, поскольку в здешнем аду, лишенном понятия о верхе и низе, круг мгновенно становился сферой, а геометрические вывихи – непреложными законами. Бруно опять попробовал свериться с компасом, но серого пятна, то есть Темной горы, так нигде и не увидел. Он вернулся туда, где вода доходила до щиколоток, а солнечные лучи падали вертикально, и двинулся, как ему казалось, по первоначальному маршруту, но горизонт опять тянулся вдали совершенно ровной линией, и даже намека на гору там не наблюдалось. И тут подобно искре прожектора во мраке – а вернее наоборот – появилось четкое черное пятно на фоне абсолютного света. “Темная гора, наконец-то!” – подумал Бруно, воспряв духом, и поспешил в ту сторону. Но время шло, и это сомнительное пятно как-то подозрительно долго не превращалось в желанную гору. Бруно остановился и попытался получше, миллиметр за миллиметром – насколько позволяли истерзанные солнцем глаза – изучить его. Однако и теперь, и чуть позже пятно оставалось всего лишь пятном. Еще какое-то время спустя он заметил, что оно начало сжиматься у самого своего основания, потом плавно закруглилось и оторвалось от линии горизонта, чтобы взлететь вверх, как пузырек воздуха. Темная гора, единственный его надежный ориентир на все триста шестьдесят градусов, поднималась в небеса! Он почувствовал озноб, окончательно убедившись, что вершина, к которой он вот уже несколько часов стремился, была всего лишь тучей, то есть скоплением летучих паров, и теперь они принимали разные формы, соединялись с другими тучами, бросая его в отчаянном одиночестве. Он опустил голову на руль и заплакал – впервые в жизни горько заплакал. Вода солончака могла показаться пресной по сравнению с его слезами. “Это была туча, всего лишь туча, будь она проклята!” – повторял Бруно, колотясь лбом о руль. Он вспомнил теплый мрак туннелей в луна-парке, дружелюбную компанию монстров, в том числе Дракулы и Франкенштейна, а также двух своих боливийцев. Он клял себя за то, что покинул все это, и вот теперь огромный злой мир распластывал его в пустоте. “Может, лучше умереть?” – обреченно подумал Бруно и, не унимая слез, снял куртку, а потом и остальную одежду, которую медленно стал уносить водный поток. Бруно остался совсем голым под лучами палящего солнца и побрел куда глаза глядят, пока не попал в более сухое место. Тогда он растянулся на шершавой соленой поверхности и решил ждать, пока его тело растворится во влаге. Но тут его окутало неземное свечение.

– Боливийцы были правы! Вот он – свет! – шептал Бруно, теряя последние силы. – Я узрел свет! – повторял он, то смеясь, то плача. И голос его становился все тише и тише, пока не смолк окончательно.

А за много километров оттуда, в безымянном городке, среди полузасыпанных песком аттракционов Эбер и Фреди играли в карты, сидя в покосившемся вагончике, где они проводили теперь дни и ночи.

– Уж целый месяц прошел с тех пор, как хозяин-то уехал. Ну и что нам теперь делать? – причитал Эбер.

Фреди молча вышел, прошествовал мимо разбросанных повсюду монстров, потом – мимо ведущей в туннель пасти и оказался рядом с билетной кассой, превращенной теперь в курятник. Наугад протянул руку внутрь, нащупал там пару только что снесенных яиц, а другой рукой крутанул рычаг, приводивший в движение поезд-призрак. Он знал, что ничего не произойдет, но все равно каждый день повторял этот жест, надеясь на помощь небес.

– Ну вот, и сегодня тоже Господь не дал нам света! – пробормотал Фреди.

– Ты, братец, совсем с ума съехал или что? – отозвался вышедший следом за ним Эбер. Он всегда так комментировал его бредовые попытки.

– И ведь никакой еды у нас уже не осталось, только два яичка вот этих – и все. Надо, выходит, что-то делать.

Фреди пересек ярмарку, вышел на тропу, ведущую в городок, и вскоре пропал за крайними домами. Эбер проводил брата взглядом, потом метнулся к одному из вагончиков, похожих на дикарские шлюпки, вынесенные на берег после шторма, сел у двери и уставился в пустоту.

Три дня спустя он дремал, оседлав карусельную лошадку, но, случайно открыв глаза, увидел странный обоз. Эбер распахнул глаза пошире и невольно пришпорил свою лошадку. Это были цыгане. Их караван состоял из старого, примерно пятидесятых годов, грузовика, а также из фургонов и повозок, запряженных быками. Фреди ехал на одной из них рядом с главой табора. Мужчины разных возрастов, вооруженные всеми необходимыми инструментами, мигом рассыпались по площадке и начали демонтировать один аттракцион за другим. Они работали слаженно, но без спешки, и грузили на свой транспорт как то, что еще можно было использовать, так и то, что уже ни на что вроде бы не годилось. Всего за несколько часов колесо обозрения, шатер с тиром и лабиринты поезда-призрака оказались разобранными. Куклы и монстры были уложены в ряд, словно павшие на поле боя солдаты, не имевшие ни имен, ни родины. Эбер и Фреди сами вызвались отнести их останки на повозки и там с ними простились, отдав им подобающие воинские почести. Ведь вместе они провели немалую часть своей жизни – с момента расцвета ярмарки и до ее бесславного конца. С карусели были сняты санитарные и пожарные автомобили, танки и конные упряжки, а также корабли инопланетян, тракторы и патрульные фургоны. Все это цыгане скрепили цепями и сволокли вниз по склону холма. Эбер и Фреди молча наблюдали за тем, как караван исчезал вдали. В руках боливийцы сжимали пачки денег. Потом они сложили свои скудные пожитки в единственную кабинку, оставшуюся от поезда, тоже спустились вниз, дружно впряглись в нее и зашагали неведомо куда.

– Ну и что мы с ними станем делать? – спросил Эбер, кивнув на деньги, от которых оттопырились его карманы.

– Отдадим нашему хозяину, мы ведь должны отыскать его с Божьей помощью, – отозвался Фреди, с трудом переводя дух. Из кабинки на него сокрушенно смотрел облупившийся Франкенштейн.

День за днем брели братья по дороге, не обмениваясь ни словом, и тени, которые ближе к вечеру удлиняло заходящее солнце, преследовали их по пятам, зато первые утренние тени, тоже длинные, наоборот, бежали перед ними.

– Давай вернемся в бар и попросим приютить нас на ночь, найдется же там у