Лошадки Тарквинии - Маргерит Дюрас
— Он тоже хлебнул горя, — сказал старик.
— Он да, уж конечно же, — ответила Джина, но она вовремя спохватилась, — у него тоже случилась беда.
— Да, — ответил бакалейщик, — она лежала мертвая, на прилавке. Смерть — всегда горе, даже после такой отвратительной жизни, какая была у нас.
Один из таможенников, взяв с ящика апельсин, принялся его чистить. Старик протянул еще один апельсин второму таможеннику.
— Возьми, — прокомментировал бакалейщик, — это не помешает нести охрану.
— Вы же понимаете, это не мы решаем…
— А как же гостьи? — тихо спросила старуха.
— Спасибо, — сказала Джина, — мы пообедаем позже.
— Даже не представляю, — почти прошептал бакалейщик, — где еще она могла умереть, если не за прилавком. Она прямо вцепилась в него, бедненькая, бедненькая моя!
Жара стола невероятная. Удушающая. Но не для старика и старухи, не для бакалейщика. Джина не сводила глаз с ящика.
— Нельзя же так, — сказала она совсем тихо, — на такой жаре.
— Да все в порядке, — сказал бакалейщик, — ящик хорошо закрывается. А в щелях полно мыла.
— Да что ж такое! — вспылила Джина. — Они же не могут сидеть вот так две недели!?
Никто не ответил. Таможенники были явно раздражены.
— Повторяю: давайте мы заплатим все пошлины, а вы оставите их в покое.
— Дело ж не только в пошлинах, — ответил таможенник, — вы же прекрасно знаете, нужно подписать акт.
— Да, верно.
Она сказала это, как если бы старухи здесь не было или оформление документов от нее не зависело.
— И правда, про акт я забыла.
— Это обязательно.
— Она не хочет подписывать, — сказал таможенник, — даже, если ей все сюда принесут.
Говорил он вежливо, чутко. Пожилая женщина смотрела и слушала. Не в силах разобраться, почему никак не может подписать бумаги, она смотрела то на Джину, то на таможенников.
— Так вы не хотите подписывать? — спросила Джина.
Женщина качнула головой, нет.
— Если она не хочет, я тоже не буду, — заявил старик, — времени у нас много.
— Она гневается на власти, — сказал таможенник. — Хотя никто здесь не виноват.
— Я ее понимаю, — встрял бакалейщик. — На ее месте я бы тоже ничего не подписывал.
Старуха посмотрела на него, сбитая с толку, глаза у нее покраснели от солнца. Она явно не разумела, что бакалейщик болтает. Как мог он ее понимать?
— Свидетельство, — мягко сказала Диана, — ничего не значит. Это просто листок бумаги.
Старуха, потупившись, не ответила.
Джина гладила ее по руке. Старуха не противилась.
— Вы правы, — сказала Джина.
— Да, полностью, — подтвердила Сара.
Женщину бил озноб. Рот открылся, как будто ей не хватало воздуха. Джина сжала ей руку.
— Но вы ведь не можете оставаться здесь вечно, — сказала она.
— Она гневается на местные власти, — сказал таможенник, — в этом все дело.
Женщина покачала головой, нет. Она снова заплакала.
— Не будем об этом, — сказала Диана.
— А я ее понимаю, — продолжал бакалейщик.
— Она не хочет, — кротко сказал старик, — но и сама не знает, почему так.
— Давайте больше не будем об этом, — сказала Джина.
— Прошло всего-то три дня, — продолжил старик, — вероятно, в этом причина.
— Я извиняюсь, — сказал бакалейщик, — но мне кажется, ей нужно совсем не то, что вы все с благим намерением хотите для нее сделать.
Джина в растерянности посмотрела на бакалейщика.
— Что, надо оставить их здесь на две недели?
— А почему нет? И даже больше, почему нет? Все имеют право переживать страдания так, как у них получается.
Джина не ответила. Люди, Жак и мужчина шли по тропинке. Пока они поднимались, все хранили молчание. Джина по-прежнему держала старуху за руку.
Другой рукой та вытирала нос. Говорил только бакалейщик.
— Я все понимаю, особенно в последние дни. Мне даже кажется, я мог бы понять еще больше. Я словно схожу с ума.
Грусти в нем не было. Завидев шедших по дороге, он замахал рукой. Очевидно, отказ женщины вызывал в нем душевный подъем.
— Здравствуйте, — сказали Жак и Люди.
Приезжий мужчина оказался здесь в первый раз, он помахал рукой. Как и все, он глядел на старуху. Та его не увидела.
— Она по-прежнему не хочет подписывать документы, — сказал бакалейщик.
Таможенники посмотрели на него осуждающе. А у старухи во взгляде мелькнула как будто улыбка, словно речь шла о чужой истории, к которой она сама не причастна.
— Вот и правильно, — сказал ей Жак очень мягко.
Они сели в тени возле стены. Женщина еще немного подвинулась. Тень была в этот час совсем узкой, и все сидели, прижавшись друг к другу. Они беседовали о том о сем, чтобы не вспоминать о бумагах. Женщина задремала. Должно быть, она всю жизнь прожила возле моря. Ее собственный запах выветрился. От нее пахло обжигающим прибрежным песком, усеянным мертвым лишайником.
Мужчина, немного бледный, смотрел на нее, потом на ящик. Он прижимался ногой к ноге Сары.
— А что будет, — тихо вступил Люди, который больше не злился, — когда начнутся дожди? Нельзя же превратиться в камень. Рано или поздно придется действовать.
Женщина пробудилась. Она повела рукой в знак покорности и полного безразличия.
— Кто ж знает? — спросил бакалейщик.
— Нет, — сказал Люди, — так нельзя.
— Решим, — ответил старик, — когда начнутся дожди. Если она не хочет подписывать, я тоже не буду.
Он обращался к жене. Она опустила глаза. Она преисполнилась невероятного могущества, выражавшегося в отказе, непонимании. Вероятно, она решила ничего больше не знать, как другие решают знать все. Разницы не было. При взгляде на нее возникали мысли о море.
— Она здесь приходит в себя, — проговорил старик. — Ей не хочется двигаться. Если она подпишет, придется двигаться дальше, а ей не хочется.
Жак не сводил с нее глаз, будто перед ним предстала сама красота. Люди и мужчина тоже смотрели.
— Я лично думаю, она никогда не подпишет, — сказал таможенник. Он шепотом обратился к Люди: — Вы не могли бы отыскать внизу начальника и все ему объяснить?
Но говорить среди молчаливых гор шепотом было бессмысленно. Звук прошелестел, словно эхо в морской раковине. Бакалейщик услышал.
— Ничего не получится, — сказал он. — Он не поймет. Не стоит и утруждаться.
— Я тоже думаю, что не стоит, — согласился второй таможенник.
— А если вместе пойдем, — сказал Жак, — Люди и я?
— Не выйдет, — сказал бакалейщик. — Он не поймет, в уставе об этом
