Три поколения железнодорожников - Хван Согён
– Знаешь, что давалось мне тяжелее всего, когда я скрывалась? – спросила Ёнсук, и Чино сказал:
– Я вспомнил день, в который был уволен. Казалось, меня изгнали из человеческого мира. Выбросили за ненадобностью.
– Я была утилизирована и получила социальное клеймо находившейся в розыске. Но тяжелее всего мне далось одиночество.
Ли Чино прекрасно знал, какое одиночество он сам испытывал на трубе. Он, конечно, брал себя в руки, когда товарищи неукоснительно появлялись, чтобы передать ему еду и сообщить новости, но обычно был поглощен страшной рутиной. Иногда к его горлу подступал вопрос: «Что я вообще тут делаю?» Глядя морозными зимними ночами с трубы вниз на окна жилых домов и офисных зданий, на беспрерывно двигавшийся вдоль реки гладкий и быстрый поток автомобильных огней, Чино чувствовал неизменное равнодушие мира. Он был не выкинут, не забыт, он был ничтожеством, не более значимым, чем придорожное дерево. Ёнсук сказала почти шепотом:
– Я вспомнила, как, находясь в розыске, приезжала в родную деревню.
– А, я вроде бы слышал об этом.
Ёнсук уже шагала впереди по новой дороге, а Чино следовал за ней. За их спинами садилось солнце, дорога была немощеной.
– Сестра, почему ты вдруг отправилась в родной дом? – поинтересовался Чино, и Ёнсук ответила:
– Я в первый раз просидела в тюрьме год и два месяца. Пока ходила на работу, ни разу не простыла, а тут вдруг ослабла.
В розыске Ёнсук скиталась, хватаясь за любую работу, часто голодала, переутомлялась и в конце концов подцепила какую-то заразу. Тяжело переболев, почти поправилась, только не перестала подкашливать. При помощи товарищей из территориального отделения профсоюза прошла медобследование и узнала, что у нее ранняя стадия туберкулеза, что эта болезнь в стране практически искоренена, но может поражать людей, у которых иммунитет ослаблен из-за переутомления и плохого питания. Ёнсук начала принимать лекарства и должна была отдыхать и хорошо питаться, однако она прозябала в очень ненадежном положении: не могла знать, когда и где ее схватят, дышала плохим воздухом в каморке, которая отапливалась угольными брикетами. И она вспомнила о родном доме в провинции Чхунчхон. Мама еще была жива. Четверо детей разъехались искать свои жизненные пути, но один из старших братьев остался присматривать за теплицей. Ёнсук на междугороднем автобусе доехала до Чхоняна, прошагала около двадцати ли до верховья ручья, который тек вдоль новой дороги, и оказалась в деревне Муранголь. Многие дома там опустели, в других остались только старики. Чтобы не попасться соседям на глаза, Ёнсук приблизилась к деревне поздно вечером, но по улице еще изредка проходили люди, и она до темноты просидела на склоне возвышавшейся перед деревней горы, прождала, пока все вокруг стихнет. Только когда стемнело и люди уселись ужинать, она прокралась в родной дом. Чино зашел в дом вслед за осторожно ступавшей Ёнсук. Залаяла незнакомая собака, открылась дверь посреди продолговатого дома, и послышался голос старшего брата Ёнсук:
– Кто там?
Ёнсук, не отвечая, подошла к террасе.
– Это я – Ёнсук.
Сидевшая за братом мать, не вставая, перевалилась через порог на террасу.
– Кто? Неужели Ёнсук?
Из расположенной справа кухни вышла невестка, выскочили на террасу бросившие есть племянник и племянница, уставились на обнимавшихся мать и дочь. Все расположились за столом, а Чино встал у стены и стал наблюдать за ними. В бледном свете люминисцентной лампы Ёнсук превратилась в маленькую девочку. Мама заботливо кормила дочку: подогрела суп, положила рис, протянула ложку и палочки, а когда та зачерпнула ложкой рис, палочками положила сверху кусочек дочкиной любимой соленой скумбрии.
– Я узнавала о тебе только из писем, которые читали мне внук и внучка, и не думала, что так вот снова увижу свою повзрослевшую дочку.
Брат познакомил Ёнсук с женой и детьми, и даже с бегавшей по двору желтой собакой Тольсве.
Сцена сменилась: Ёнсук лежала в маленькой комнатке возле кухни и вдруг услышала, как кто-то кашлянул. Вошел брат. Его глаза блестели на загорелом лице.
– Ты опять что-то натворила?
– Ничего особенного, скоро все разрешится.
– Хорошо бы, но несколько дней назад к нам приходили.
– Кто?
Брат слегка раздраженно ответил:
– Кто, кто… Оперативник из отдела политического сыска.
– Они и досюда добрались?
– Что я могу сказать! Они утверждали, что ты красная, спрашивали, были ли от тебя известия.
Чино сидел за спиной Ёнсук и думал, что его родные всю жизнь слышали то же самое. В этой стране рабочие, у которых было собственное мнение, непременно оказывались красными. Только тот, кто усердно вкалывает за мелочь, которую ему дают, именуется добропорядочным гражданином. А не рабом, конечно. Брат сказал:
– Я совершенно не понимаю. Когда ты стала сварщицей, я так завидовал, жалел, что застрял в деревне с этой теплицей. Почему ты была уволена, попала в тюрьму, прослыла красной и теперь скитаешься?
– Не знаю, с чего и начать, это очень длинная история. Всем тяжело жить. Но тяжелая работа должна достойно вознаграждаться.
– Я выращиваю в теплице салат, перец и другие овощи на продажу, но труд моих близких зачастую не окупается. В некоторые годы еле свожу концы с концами, в некоторые – из-за падения цен вообще бросаю овощи на грядках. Раз на раз не приходится.
– Все это на руку торгашам. А мы сражаемся с крупными торгашами. Они интересуются только деньгами. Не думают о людях. Те, у кого есть власть, на стороне тех, у кого есть деньги.
– По крайней мере, ты не голодаешь – уже, считай, повезло.
– Брат, я приболела. Приехала, чтобы несколько дней отдохнуть.
Брат тяжело вздохнул и, глядя в потолок, сказал:
– Я староста деревни. Завтра, в крайнем случае послезавтра, мне придется сообщить о твоем приезде. Иначе как я буду смотреть людям в глаза?
Ёнсук не расстроили слова брата. В прежние времена, когда работницы бастовали на фабрике, полицейские приводили их родственников, живших поблизости, заставляли вытягивать девушек
