Три поколения железнодорожников - Хван Согён

Оставалась более яркой, живой и задорной,

Чем кто бы то ни было на земле».

Когда сестра сидела на кране, Ли Чино со своими товарищами и другими неравнодушными гражданами совершили в поддержку ее протеста пробег до порта на юге. Какая же сила заставила это хрупкую, немолодую женщину подняться наверх? За многолетнее участие в рабочем движении профсоюз присвоил ей звание члена руководящего комитета, но для молодых рабочих оно было всего лишь вторым именем их сестры. Впоследствии стало известно, что она решила умереть на кране, чтобы привлечь внимание людей к самоубийству товарища, который был уволен и протестовал вместе с ней. Ёнсук продержалась больше года, иссохла и ослабела, но сохранила блеск глаз, и тут ведомство общественной безопасности арестовало ее и влепило срок в полтора года. Из-за народного возмущения Ёнсук перевели в больницу, а когда все о ней подзабыли, она без лишнего шума вернулась к спокойной повседневной жизни. Она начала избегать людей, превратилась в отшельницу, может быть, устала, а может быть, хотела разобраться в себе. Потом стало известно, что Ёнсук заболела – так она и исчезла, оставив по себе только устремления. По всей стране мы принялись отрываться от земли и подниматься в воздух. Долгое-предолгое выживание в суровых условиях стало для безымянных, бедных, бессильных людей единственным способом показать миру, какую несправедливость им приходится терпеть. Мы все осознали, что мир не на нашей стороне и изменения будут происходить очень медленно. Он спокойно позвал: «Сестра Ёнсук!»

Она стояла на перилах площадки в темно-синей спецовке, с седеющими волосами, стриженными по-мужски под ежика. Чино забыл, что уже видел Стригаля, Чинги и бабушку, и, заново удивившись, пробормотал:

– Сестра, что ты тут делаешь?

– Наш руководитель территориального комитета продержался триста дней, вот я и пришла.

– Сестра, ты ведь говорила, с самоубийства Чон Тхэиля в 1970 году до самоубийства Чуика [107] в 2003 году прошла целая вечность, но корейское общество осталось прежним.

– Разве я была не права?

Ли Чино задал ей тот же вопрос, что и своей бабушке Син Кыми:

– Но тогда зачем мы продолжаем борьбу?

Сестра Ёнсук подошла и села рядом с ним:

– Если тяжело, спускайся.

Ли Чино сначала молча понурил голову, а потом ответил:

– Товарищи, оставшиеся внизу, три года страдают больше меня. И разве только они? Речь идет о десятке миллионов рабочих.

– Куда переехала компания, которая уволила всех нас скопом? На Филиппины. Целиком переместилась в страну, где рабочие более дешевы, просты и бессильны. Там уже десятки людей пострадали или погибли, и это только начало.

– Я с детства страдал трусостью, потому что постоянно слышал, что в нашей семье было три поколения красных.

Ёнсук, не удивившись, спросила:

– О чем ты говоришь?

– В колониальный период и во время войны все мужчины нашей семьи были рабочими.

– Ну, наши лидеры объявляют таких, как мы, коммуняками. Но все можно объяснить несколькими словами.

Сестра Ёнсук рассказала о том, что случилось с ней в четырнадцатилетнем возрасте однажды осенью. Она, вернувшись из начальной школы, помогала матери по дому. Ее отец бросил арендовать землю, начал мотаться по стройкам, проводя с семьей по три-четыре дня в месяц или два, а потом в каком-то удаленном регионе повредил спину и в ужасном виде приехал обратно в родные края. Если у него появлялись денежки, он пил, слонялся по переулкам и голосил возле домов людей, которых ненавидел, после чего отправлялся к семье и валился спать. И вот Ёнсук с матерью пошли на чужое, уже убранное бататовое поле и принялись в темноте ковырять землю мотыгами, наощупь искать случайно оставшиеся плоды. Мать и дочь до глубокой ночи лазили по широким бороздам и накопали целый мешок батата. Этот батат мог бы составить половину их месячного пропитания. Мать и дочь то тащили, то тянули мешок, как вдруг кто-то догнал их. Это была бабуля из семьи, которой принадлежало поле. Бабуля, запыхавшись, подбежала, вырвала у них мешок и встала на него ногами:

– Вы это на нашем поле накопали? Кто вам разрешил? Мы бы сами все завтра дособирали.

Мать упавшим голосом сказала, что намеревалась зайти завтра утром и все объяснить, что они с дочкой будут рады помочь в любой работе. Но бабуля, стоя на мешке, упрямо заявила:

– Что бы там ни случилось завтра, сейчас вы не заберете этот мешок!

Мать и дочь, не ужинавшие, лишившиеся батата, с поникшим видом доплелись до переулка, который вел к их дому. Мать осела перед воротами и запричитала, рыдая:

– Мы тоже хотим жить! Сволочи! Мы тоже хотим жить!

Ли Чино понял, что под словами, которыми можно все объяснить, сестра Ёнсук подразумевала именно эти слова.

– То, что рабочие стали, забираясь повыше, протестовать, чтобы другие люди узнали об их положении, об их позиции, свидетельствует о грандиозных общественных переменах. Наша бабушка всегда говорила: «Как бы то ни было, этот мир мало-помалу улучшается».

Ким Ёнсук в ответ покивала:

– Это верно. Когда мы были молодыми, и мечтать не могли о профсоюзах, за обсуждение протестов или забастовок… нет, даже за перешептывания о подобном с товарищами по работе попадали под арест. Поэтому защиты мы просили в церквях. Не хотели, чтобы нас обзывали красными… Вот ты нарушил Закон о собраниях и демонстрациях? И попал в тюрьму…

– Но, проведя там одну зиму, вышел. А ты то и дело попадала в антикоммунистический отдел, дважды сидела в тюрьме, пять лет скрывалась. Потому что мы осторожничали, и начали слишком поздно.

В антикоммунистическом отделе ведомства общественной безопасности от истязаний умер молоденький студент, и, пока под давлением народного мнения не закрылось все здание, организаторы рабочих волнений называли этот отдел фабрикой пыток. Сестру Ёнсук притащили туда вместе с товарищами-мужчинами, но, как единственную женщину, поместили отдельно. В камере с выкрашенными белой краской бетонными стенами имелись два стула, стол и армейская деревянная койка, а еще выход в санузел. В просторном санузле располагалась, как в гостиничном номере люкс, несоразмерно огромная ванна. Эта ванна при наполнении водой превращалась в смертельное место. По словам старших товарищей, всевозможные пытки, которые к ним применяли, были изобретениями колониальных времен. К пяткам подсоединяли электроды – ток поднимался по икрам, сотрясал внутренности в животе, раздирал паутину тянувшихся от позвоночника нервов, взрывал мозг. Двое мужчин засовывали Ёнсук головой в ванну, чтобы она сразу наглоталась воды, или усаживали ее, клали на лицо платок и медленно лили сверху воду из чайника – мокрая ткань облепляла лицо и не давала дышать, вода заливалась в нос и в рот. Ее укладывали