Три поколения железнодорожников - Хван Согён

– Хан Ёок, наверное, вступила в Антияпонскую объединенную армию. Ведь она состояла в ней до того, как вернулась в Корею. Вот бы у нее было постоянное место жительства… А как разузнать о человеке, который бродит с ружьем по горам и долам?!

– Я хотел было последовать за ней в Маньчжурию, но первоочередная задача наших людей – воссоздание партии здесь, в Корее. Попробуем снова.

Син Кыми кивнула головой:

– Кто-то должен делать то, что должен. Позвать Пак Сонок?

– Да, очень вас прошу. Справлюсь лично, не поедет ли она со мной в Инчхон.

От дома у ивы до магазинчика ттока дедушки и бабушки Пак Сонок было минут десять ходу, Син Кыми помыла руки водопроводной водой и встала.

– Я мигом обернусь, а вы последите, пожалуйста, за Чисаном.

Когда Син Кыми пришла к Пак Сонок, та бросила кухонную работу и радостно выскочила ей навстречу с руками, покрытыми посыпкой.

– Как давно мы не виделись! Кажется, несколько лет прошло.

– Мы же прошлым летом вместе ели на рынке холодную лапшу!

Кыми понизила голос и прошептала:

– Мой деверь хочет тебя видеть. Вроде бы собирается что-то сказать.

– Я слышала, что он освободился, но не осмелилась навестить без приглашения. Как его здоровье?

– Уже намного лучше.

Женщины пошли в дом у ивы, и Пак Сонок с ожидавшим ее Ичхолем отправились посоветоваться в дальнюю спальню. Они говорили тихо, и Син Кыми не слышала их разговора, да особо и не прислушивалась. Но у нее сложилось впечатление, что они обсуждали встречу с кем-то в Инчхоне. На следующий день около десяти утра, когда Ли Пэнман был на работе в депо, а Ильчхоль где-то далеко вел скорый поезд, Ичхоль вышел из спальни с маленьким чемоданом. Прежде чем оставить дом, он обратился к Син Кыми:

– Не передавайте ничего отцу и брату. Только вы должны знать, что я еду в Инчхон. Может быть, я дам знать о себе, когда все уляжется.

– Я хочу сообщить кое-что, пока вы не ушли.

При виде серьезного выражения ее лица, Ичхоль сел на край террасы.

– Не знаете? В течение минувших трех месяцев и десяти дней мама по ночам сидела у вашего изголовья.

Ичхоль тихо слушал невестку, даже не думая смеяться или шутить, как прежде.

– В некоторые дни она приходила с Чансаном.

При этих словах Ичхоль в избытке чувств опустил голову – на пол закапали крупные слезы. И Син Кыми, едва сдерживая рыдания, сказала:

– Нет особой разницы между жизнью и смертью. Поэтому делайте, что считаете нужным.

Ичхоль спешно покинул дом у ивы, в который ему не суждено было вернуться. С ним случилось несчастье, а кроме того, в начале следующего года семья во главе с Ильчхолем переехала в городок железнодорожников, где прожила три года. Ли Чино много слышал о давней жизни в городке от своей бабушки Син Кыми и своего отца Ли Чисана.

Однотипные дома, похожие на коробочки, стояли вдоль широкой улицы с двухсторонним движением, делаешь семь шагов по двору – и вот уже дверь в прихожую. За домом был узкий, шага в три-четыре, задний двор, к которому примыкал задний двор другого дома. Везунчикам доставались дома, смотревшие на юг, а невезунчикам – на запад или север. В прихожую вела раздвижная стеклянная дверь с переплетом, она с шуршанием откатывалась по полозу на роликах, стоило ее слегка подтолкнуть. Поднимаешься из прихожей на деревянный настил – сбоку туалет, напротив комнатка, за комнаткой кухня, в которую нужно идти по коридорчику. В конце настила раздвижные двери, ведущие в гостиную, где собирается семья, а в кухне у печи маленькая дверца, через которую можно, пригнувшись, внести столик в главную спальню. Раздвигаешь двери – и оказываешься в похожей на корейскую гостиную комнате в шесть татами, где семья ест, обсуждает произошедшее за день, принимает гостей. Получается, главная спальня – справа от раздвижной двери. А слева – еще одна спальня. В передней стене гостиной оклеенные бумагой двери, за ними деревянный настил, а за настилом остекленные окна в пол. Летом их открывали, а зимой держали закрытыми, даже подклеивали бумагой, чтобы не было сквозняков. Однако зимой в хорошую погоду открывали оклеенные бумагой двери, и татами нагревались от проникавших сквозь стекло солнечных лучей. Им наполовину повезло получить дом, смотревший на юго-запад. В городке железнодорожников по большей части проживали японцы, корейцев было двадцать – тридцать процентов. Владельцем домиков являлось генерал-губернаторское Управление железных дорог, и съемщики не могли в них ничего менять или улучшать, даже устранять неполадки должен был после получения разрешения работник строительно-ремонтного отдела. Но корейцы, так и не привыкшие к татами, которые не подходили к корейскому климату, в большинстве своем тайком обустраивали в спальнях теплые полы. Поначалу они, как японцы, наполняли горячей водой оцинкованные термосы – так называемые «грелки» – и засовывали их под одеяла, но к рассвету термосы напрочь остывали, что совсем не устраивало стариков. Обычно комнаты с татами отапливались только угольными жаровнями, и их следовало часто проветривать, чтобы не угореть. Ли Пэнман установил посреди гостиной маленькую самодельную литую печку, и, когда в ней разгорался бурый уголь, дом сразу делался уютнее.

Когда на материке началась полномасштабная война, жизнь пошла по законам военного времени. Став машинистом скорого поезда, Ли Ильчхоль получил более высокую зарплату и другие финансовые преимущества: вступил в Железнодорожное общество взаимопомощи, где можно было занимать деньги на срочные нужды или, вкладывая понемногу, накапливать солидные суммы. Еда, одежда и другие товары первой необходимости стали распределяться по квотам, однако потребительский отдел Общества дружбы железнодорожного управления взялся закупать такие товары оптом, чтобы семьи сотрудников железной дороги могли получать их без задержки по ценам ниже рыночных. Поскольку Ли Пэнман и его родные поселились в городке железнодорожников среди японцев, они, как добропорядочные граждане Империи, не могли не последовать курсу, который Генерал-губернаторство тогда еще только наметило для корейского общества. Поначалу колониальные компании лишь настойчиво предлагали корейским сотрудникам менять имена на японские, а через два года власти стали принуждать к этому всех корейцев. Как только Пэнман и его родные переехали в городок, им через местного корейского старосту передали просьбу сменить имена. Их фамилия Ли превратилась в Риноуэ. Ильчхоль стал Ититэцу, Ли Пэнман – смешным Риноуэ Хякуманом, Чисан – Икэямой. Син Кыми взяла фамилию мужа и более звучное имя Кину, которое по значению соответствовало ее изначальному имени.

Через год и несколько месяцев Генерал-губернаторство опубликовало указ, но корейцы не торопились менять имена, и по прошествии шести месяцев их стали принуждать это делать. Детям