Три поколения железнодорожников - Хван Согён
– Ну что, Тусве, трудно тебе пришлось? Период надзора соответствует сроку заключения, так что в течение полутора лет тебе нужно будет приходить к нам отмечаться.
– Понятно, – мрачно ответил Ичхоль, и Ямасита уставился на него:
– На что тебе сдалось это идеологическое движение?! Твой ребенок умер, едва родившись, Хан Ёок сбежала. Семья, получается, развалилась. Отец и старший брат ведут такую честную и достойную жизнь! А ты впредь чем собираешься заниматься?
– Особо не думал…
Ичхоль почувствовал желание с места наброситься на Ямаситу, схватить обеими руками и свернуть ему шею, но, оставшись сидеть, лишь сжал зубы и напряг подбородок. Ямасита постучал, словно по привычке, ручкой по столу – тук-тук-тук – и тихо, но угрожающе сказал:
– Не думал? Среди наших бумаг хранится твое отречение от убеждений. Мы прекрасно знаем, что оно неискреннее. Если ты не продемонстрируешь, что изменил свою жизнь, мы арестуем тебя на месте. А ну пиши здесь и сейчас саморучно, как собираешься жить!
Ямасита пододвинул к Ичхолю ручку, чернильницу и разлинованный с обеих сторон листок:
– Пиши! Свои впечатления от освобождения и планы на будущее.
Оставив с Ичхолем помощника, Ямасита на некоторое время покинул свое место. Ичхоль, не шевелясь, уставился на черные линии, прочерченные на листке. В промежутки между линиями он должен был вписать свою жизнь. Даже не думая браться за ручку, он сидел, злобно глядя на пустой стул руководителя отделения Ямаситы. Минут через тридцать Ямасита вернулся и, увидев так и лежавший чистый лист, взбесился:
– Ты кого вздумал дурить?! Я велел тебе записать показания!
– Я не знаю, как их писать.
– Да неужели? Тогда пиши под мою диктовку. Имя, дата рождения, адрес.
Ичхоль кое-как записал. Ямасита продолжил диктовать:
– Я по глупости оказался вовлечен в организацию бунтовщиков, был арестован и посажен в тюрьму, где провел год и шесть месяцев, освободился 21 июля. За это время раскаялся в своих ошибках, собираюсь стать добропорядочным гражданином Японской империи, с преданным сердцем вести достойную…
Договорив досюда, Ямасита взглянул на листок, на котором писал Ичхоль, снова взбесился и, дав Ичхолю подзатыльник, стал кричать:
– Бака, ну что за сукин сын! Ты зачем пишешь по-корейски?! Пиши на государственном языке, на государственном!
– Государственный язык я забыл.
Злость, похоже, переполнила Ямаситу:
– Ты, поганец, окончил начальную школу, получил техническую специальность и не знаешь государственного языка?!! Бестолочь! В допросную захотел?
Помощник, стоявший сзади, тоже не выдержал, ударил Ичхоля по щеке и столкнул со стула:
– На колени!
А потом сел на его место и стал на чистейшем японском выводить то, что надиктовал Ямасита. Потом остановился и, уставившись Ичхолю в затылок, спросил:
– Какие у тебя планы?
– Особо не думал, вы мне скажите, что я должен делать.
Помощник не успел ничего ответить, потому что Ямасита заорал:
– Ты должен как-то обеспечивать себя! Чем, тебя спрашивают, ты собираешься заниматься?!
– Собираюсь усердно работать.
– Кем?!
– Ну, опять на заводе…
Ямасита оборвал его:
– Не выйдет. Со своей репутацией устроиться на завод ты не сможешь.
– И как же мне жить?
– Делай как знаешь – работай на улице, торгуй вразнос или открой лавку.
– Стану работать на улице.
В ответ на эти слова Ямасита неодобрительно поцокал языком:
– Посоветуйся с братом. А пока напишем, что ты будешь рабочим.
Помощник написал о будущих планах Ичхоля три-четыре строчки, а потом прочел их вслух. Мол, Ильчхоль, как гражданин Империи, будет соблюдать законы, станет старательно трудиться и возродится для общества.
– Поставь внизу отпечаток пальца.
Ичхоль сунул палец в киноварь, написал под показаниями свое имя и поставил отпечаток пальца. Ямасита, взглянув на документ, поинтересовался:
– Отец и брат работают на Генерал-губернаторство, почему же ты до сих пор не сменил имя на японское?
Ичхоль стоял и молчал, а Ямасита продолжал ругаться:
– Страна находится в состоянии войны. Сейчас смена имен – всего лишь рекомендация, но скоро станет государственной политикой. Корейцы, чтобы выжить, должны до мозга костей стать японцами. Только тогда они смогут возродиться первосортными гражданами. А ты в любом случае обязан явиться сюда в следующем месяце.
Ичхоль развернулся и собрался уходить, и тут Ямасита бросил ему вдогонку:
– Передай привет Хансве.
Помощник довел Ичхоля до ворот участка и напоследок сказал:
– По правилам тебе запрещено покидать Кёнсон. Если возникнет необходимость куда-то поехать, зайди в участок, сообщи и получи разрешение. Улизнешь без разрешения – снова окажешься в тюрьме. Ясно?
Вместо ответа Ичхоль поклонился в знак прощания и развернулся. Явка в участок оказалась позорной и мучительной до холодного пота. Он не рассказал о ней родным, просто сосредоточенно съел приготовленные невесткой суп и нарезку из собачатины. И правда, за три месяца и десять дней он порозовел лицом и восстановил свою энергию. Спустя несколько дней после Чхусока Син Кыми во дворе, залитом лучами осеннего солнца, делала заготовки на зиму – раскладывала на плетеных подносах сушиться нарезанные кружочками кабачки, шинкованную редьку, ботву редьки. Чисан возил по двору сделанный ему дедушкой игрушечный поезд. Ичхоль, безвылазно сидевший в дальней спальне, тихонько вышел и сел на террасу:
– Невестка, я собираюсь завтра уйти из дома.
– И куда же?
– Куда-нибудь подальше от Ёндынпхо.
Ичхоль успел трижды отметиться в участке в качестве поднадзорного, и Син Кыми видела, как сильно каждый раз мучился ее деверь.
– Вы, наверное, знаете, что мне предстоит продолжить борьбу.
– Кто вам запретит? – усмехнулась Син Кыми. Таков был ее горький и печальный ответ.
– Позовите, пожалуйста, товарища Пак Сонок.
– Сонок прошла через унижения, оставила фабрику и сейчас занимается лишь изготовлением ттока.
– Я не собираюсь ее ни во что втягивать, но почему бы нам двоим не съездить в Инчхон на рандеву?
Син Кыми прекрасно знала, что подразумевалось под рандеву. Этим словом активисты называли встречи связных. Она без стеснения громко рассмеялась:
– Одинокий мужчина собрался соблазнить девушку? Хе-хе. Она, может, готовится выйти замуж.
– Нельзя ли что-нибудь узнать о маме Чансана? – проигнорировав попытку невестки разрядить атмосферу, Ичхоль завел тяжелый разговор о жене.
Выйдя из тюрьмы, он в подробностях узнал от невестки, как она вместе с тетей приняла Чансана, как Чисан и Чансан заболели корью и оказались на грани жизни и смерти, а там разошлись в разные стороны, как Хан Ёок решила уехать
