Три поколения железнодорожников - Хван Согён

– Говорят, что Синьцзин невероятно разросся. И, вроде бы, Кёнсон по сравнению с ним – деревня.

Высказавшись, тетя Магым развязала узел. Внутри, кроме прочего, лежали молодой олений рог, грибы размером с ладонь, черный лишайник.

– Это все подарки, региональные, так сказать, товары. Было два рога, я один забрала. Мой брат дышит металлической пылью и подкашливает. Говорят, панты – лучшее средство от кашля.

– Получается, вы всей семьей уезжаете насовсем? – спросила Син Кыми, и тетя Магым, аж подпрыгнув, замотала головой:

– Нет, конечно! У плотника Кана контракт на три года – поживем в Маньчжурии это время, да и вернемся в Ёндынпхо. Поэтому мы свой дом в Сэнмале не продадим, а сдадим в аренду.

Года за три до начала так называемой Японо-китайской войны Генерал-губернаторство стало активно пропагандировать и поощрять эмиграцию корейских крестьян в Маньчжурию. Десятки тысяч крестьян переехали со своими семьями в Маньчжурию, услышав, что все безземельные смогут получить там наделы для занятия сельским хозяйством. В Маньчжурию потянулись не только корейцы, но и жители метрополии – японцы. Образованные корейцы из среднего класса – тоже в поисках работы или бизнес-возможностей – ехали в расцветшие маньчжурские города: Фэнтянь, Синьцзин, Харбин. Конечно, среди эмигрантов было много молодежи, стремившейся в Маньчжурии присоединиться к Отрядам независимости, которые вели вооруженную борьбу с японцами.

Ли Пэнман, узнав от невестки о переезде сестриной семьи в Маньчжурию, просто отстраненно промолчал. Ли Ильчхоль, водивший скорый поезд «Хикари», тратил четыре дня на то, чтобы преодолеть участок Кёнсон – Синыйджу, передохнуть, заступить на смену, доехать от Аньдуна до Синьцзина и вернуться обратно. Потом он два дня отдыхал и снова отправлялся в путь – так и работал. Прошло уже несколько дней с визита тети Магым, когда вернувшийся из рейса Ильчхоль узнал о нем от Син Кыми. В мастерской Ильчхоль, попивая принесенную женой макколи, обсуждал с отцом семейные дела. Ли Пэнман, глотнув из пиалы, которую ему наполнил Ильчхоль, спросил:

– Слышал, что твоя тетя переезжает в Маньчжурию?

– Да, муж у нее, похоже, довольно оборотистый.

– Они с руководителем Хоном, сработавшись, отлично справились тут со строительством типового жилья, поэтому японский головной офис и доверил им этот контракт. А свой дом в Сэнмале они собираются сдать в аренду. Хороший дом – плотник Кан построил его на совесть, и двор там большой.

Ильчхоль понял, на что намекал отец, и недовольно ответил:

– Я ожидаю получения служебного жилья. Месяца через два нам выделят дом, и, раз я стал машинистом, должен следовать указаниям железнодорожного управления. Если попаду из-за Ичхоля в немилость, потеряю работу.

Через год после того, как Ичхоль сел в тюрьму, был пойман Ли Чэю, действовавший под прикрытием в Янджу провинции Кёнги. Многие газеты сообщили в своих передовицах, что «зловредная Корейская коммунистическая партия наконец разрушена». Корейцы считали Ли Чэю последней надеждой социалистического освободительного движения. Первые полосы газет украшала памятная фотография, на которой связанный веревкой и закованный в наручники Ли Чэю в крестьянской одежде стоял в окружении двадцати семи сыщиков, переодетых представителями всевозможных слоев и профессий. Вся Корея шумела. Ли Чэю, арестованный 25 декабря 1936 года, провел в тюрьме в Конджу семь лет, а после отбытия срока по Закону о поддержании общественного спокойствия был помещен в спецприемник в Чхонджу. К сожалению, 26 октября 1944 года он скончался в заключении, не дожив всего десять месяцев до Освобождения.

Летом 1938 года, когда уже состоялось предварительное слушание и вовсю шел суд над Ли Чэю, Ли Ичхоль вышел из тюрьмы и вернулся в Ёндынпхо, в дом у ивы. Его обычно неприветливый отец Ли Пэнман, желая помочь сыну укрепить подорванное в тюрьме здоровье, лично сходил на рынок за собачатиной. Син Кыми без особых затруднений разобралась с тушей, которая уже была опалена от шерсти и слегка подварена. Она посоветовалась с соседкой, сделала записи в блокноте, замочила собачатину в холодной воде, чтобы избавиться от крови, сварила ее с твенджаном, имбирем, соджу, луком и листьями периллы, отдельно по очереди приготовила суп, нарезку из вареного мяса, поджарку из мяса со специями. Наловчившись готовить укрепляющий собачий суп, Син Кыми потом спасала им несколько поколений мужчин семьи Ли: своего свекра Ли Пэнмана, Ли Ильчхоля и Ли Ичхоля, своего сына Ли Чисана, едва выжившего в аду войны, и своего внука Ли Чино.

– Где сейчас Ичхоль, чем занят? – спросил Ли Пэнман, и Ильчхоль замолчал, пожалев, что вообще упомянул брата. После освобождения из тюрьмы Ичхоль по какому-то своему замыслу сто дней просидел, восстанавливаясь, дома, а потом бесследно исчез, не дожидаясь Ильчхоля с работы.

– Я сам не знаю.

– Маме Чисана он тоже ничего не сказал?

– Нет, просто ушел и не вернулся.

– Может быть, отправился в центр Кёнсона?

На вопрос отца Ильчхоль быстро ответил:

– Туда вряд ли.

Ли Пэнман больше ничего не спрашивал, только пил макколи. Ильчхоль догадывался, что брат сообщил о своих намерениях Син Кыми, помнил, как жена однажды проговорилась.

– До Инчхона меньше часа на поезде, все равно что до колокола на улице Чонно.

– А? Почему ты вдруг заговорила про Инчхон?.. – поинтересовался Ильчхоль, и Син Кыми попыталась взять свои слова обратно:

– Да так. Кто-то сказал мне, что, купив ящик горбыля и провялив его, можно задешево обеспечить себя закуской на весь сезон.

– Потому ты собралась в Инчхон?

– Нет, просто подумала о маме Чансана. Она очень любила вяленого горбыля из Ёнпхёна.

– Что? До тебя дошли какие-то новости?

Син Кыми закрыла рот, но Ильчхоль вдруг подумал, что его младший брат, вероятно, находится в Инчхоне. Син Кыми видела в Тусве-Ичхоле в первую очередь не деверя, а товарища, подобного ее давней соратнице Пак Сонок, с которой она тоже работала на текстильной фабрике. Она чувствовала досаду и вину из-за того, что, выйдя замуж за его брата Хансве-Ильчхоля, жила в такие сложные времена вполне благополучной жизнью. Сблизившись, пусть ненадолго, с Хан Ёок, приняв Чансана, став свидетельницей заключения Ичхоля, смерти его ребенка, ухода Ёок, Син Кыми почувствовала обязанность заботиться вместо мужа о его младшем брате. Покидая дом у ивы, Ичхоль, конечно, поделился своими мыслями с невесткой. Возможно, он хотел, чтобы она когда-нибудь пересказала их его старшему брату. Освободившись из тюрьмы, он безвылазно сидел дома. Потом в назначенный день отправился в полицейский участок Ёндынпхо, чтобы отметиться у ответственного за надзор. Этим ответственным оказался не кто иной, как Ямасита-Чхве Тарён. Он стал руководителем отделения в жандармском отделе. Занял место Мори, переведенного в другой отдел. Ичхоль сообщил караульному, стоявшему у ворот, цель своего прихода, тот доложил по телефону, и вскоре появился помощник, который отвел Ичхоля на второй этаж, в жандармский отдел. Почти все сыщики отдела работали на