Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

78

Дверь и окна, выходящие на Зибельштрассе, закрыты, хотя солнце над Берлином нещадно печет. Воздух в «Копенгагене» горячий и душный. Из кухни пахнет куриным супом. Посетителей еще нет. Они появятся, но их будет не так много, как еще месяц назад, и они будут возбуждены и полны энтузиазма; словно охваченные манией, они будут, потея, говорить лозунгами и стучать ладонью по газете, подчеркивая свои аргументы. Они не останутся надолго: их потянет на улицу, чтобы высказаться и там.

Сань старается не подходить к окнам. Не только из-за длинной полосы безжалостного солнечного света, но и потому, что он лучше всего чувствует себя за прилавком, в тени. В любое время года солнечные лучи не дотягиваются дальше, чем на ширину ладони по деревянной панели барной стойки. Поэтому всегда можно спокойно ставить на нее пирожные и холодные блюда.

Он слышит голоса издалека и окидывает взглядом зал, словно пытаясь рассчитать, как рассадить тут всех. Эти люди не собираются заходить в его ресторан, он это понимает, и все же он давно уже чувствует: что-то должно случиться. Просто у него нет ни малейшего представления о том, какую форму примет несчастье.

Толпы молодых немцев ежедневно беспокоят его во время утреннего ритуала с выкуриванием одной-двух сигарет на противоположной стороне улицы напротив вывески «Копенгаген». Парни идут быстрым шагом в одну сторону в костюмах, соломенных шляпах и летних туфлях, кто-то — помахивая тростью, а в обратном направлении они шагают в серых грубых униформах, сапогах и прусских шлемах, с солдатскими ранцами, фляжками, винтовками и штыками, часто — распевая песни. Они маршируют к вокзалам, откуда отправятся в те места в Европе, где идут сражения новой войны.

Повсюду в городе растут казармы и центры мобилизации, даже крыло гимназии Поммерна дальше по улице забрали под них. Где бы ни проходили солдаты, всюду их приветствуют из окон и с улицы.

Из-за закрытых окон и дверей до Саня доносятся оживленные крики гражданских и быстро нарастающий топот сапог в такт. Яркий белый свет с Дройсенштрассе заливает первые два ряда столиков и пол ресторана. Сань ждет, когда проходящие мимо солдаты отбросят внутрь тень. Он вспоминает, как в детстве отец просил его посидеть с удочкой, пока тот дремал, — эту смесь ожидания, смешанного со страхом, и ощущения скользящего в потных пальцах бамбука. Он помнит храп отца и помнит, что ему казалось, будто веки того не полностью закрыты, что внизу осталась узкая щелка, через которую тот тихонько наблюдает за ним. Он обещал себе, что что не выпустит удочку, даже если рыба утащит его на самое дно Жемчужной реки, — все что угодно, только не побои отца или, что еще хуже, его презрительное выражение лица и взгляд, говорящий: «Почему мне достался такой никчемный сын?»

И вот они появляются, солдаты. На этот раз их меньше, чем ранним утром, но они шагают быстро и в такт. Они так же далеки от Саня, как проплывающий глубоко в толще воды кит. Сань стоит за прилавком, и ему кажется, что все это его совершенно не касается. И тем не менее он вздрагивает, когда кто-то дергает ручку двери. Это Пунь. «Он краб, — думает Сань. — А крабу не нужно бояться кита». Пунь грызет желтое яблоко, провожая солдат взглядом. Только когда они исчезают из виду, он поворачивается к Саню.

— Не собираешься ли ты назвать ребенка Франц, Сань Вун Сун, если это будет мальчик? Или ты хочешь подождать, чем закончится война? Быть может, на самом деле Габрило звучит лучше?

«Или Сербия», — думает Сань, потому что не уверен, страна это или регион; с такой же степенью вероятности это может быть и имя. Но в целом он слишком увлечен происходящим в мире, чтобы на него подействовал сарказм Пуня. Сань следил за событиями последних месяцев — за нарастанием конфликта и официальным объявлением войны — с отстраненным интересом. Хриплые выкрики продавцов газет, сами газеты, фонтанирующие новыми угрозами, оскорблениями в адрес врага и ультиматумами; бесконечное перечисление побед, цифр и достижений. Пот под козырьками кепок газетчиков словно отражает температуру в Берлине и все более раскаляющуюся атмосферу в мире. Только кайзер Вильгельм Второй на многочисленных портретах и иллюстрациях кажется непоколебимым, словно статуя, в шлеме с белым орлом и твердым как сталь взглядом над изогнутыми усами, похожими на ныряющего кита.

— Ты понимаешь хоть что-то из происходящего? — спрашивает Сань.

Пунь не отвечает, продолжая жевать яблоко. Он съедает его целиком, с косточками и ножкой, словно таким образом может заставить опасность исчезнуть. Китаец рыгает.

— Это не имеет к нам никакого отношения. Поэтому нам надо сосредоточиться на важном. Нужно найти хорошее, приносящее счастье китайское имя для твоего нерожденного ребенка.

— Это поможет?

— Поможет чему?

— Чтобы тут ничего не изменилось, пока все меняется там, снаружи.

Пунь падает на стул за столиком, стоящим ближе всего к прилавку.

— Я знаю, что поможет. Завари-ка нам чаю.

«Пунь такой же, как они», — думает Сань и говорит:

— Разве с войной не так же, как со смертью? Все принимают ее существование, только не тот факт, что она все продолжается.

— Благородный человек знает, что правильно, низкий человек — что хорошо продается.

Сань в курсе, что Пунь просто цитирует фразу, написанную на одном из красных бумажных фонариков над прилавком. В прошлом, когда Сань попал в ситуацию, похожую на сегодняшнюю, он был слишком юн и невнимателен, поэтому теперь пытается в последний раз выразить свое беспокойство.

— Все войны по определению короткие, потому что люди всегда начинают войну, исходя из убеждения, что враг слабее их морально, физически и умственно… и вообще враг менее человек, чем они сами, так что война должна окончиться быстро и обязательно победой.

— Что еще за война? — спрашивает Пунь. — Завари чай.

Сань кивает и идет за водой для чая. Он смотрит на безоблачное голубое небо над двором и думает о своей семье в Кантоне. Он не может объяснить, почему никогда так и не написал им. Вернувшись в зал, он достает чашки, чайники, пиалу и полотенца для чая, надеясь, что занятые руки отвлекут его от тревоги.

— Видишь? — говорит Пунь. — Что бы ни случилось, чай все равно одинаков.

Пожилой китаец откидывается на спину стула, сложив руки на груди. Кажется, он закрыл глаза и сидит с улыбочкой на губах.

«Но это не так, — мысленно возражает Сань. — По крайней мере, не для меня».

Он смотрит на приготовленные для заваривания чая чашки и пиалы, расставленные на столе, и невольно представляет