Часы деревянные с боем - Борис Николаевич Климычев

Хотя я и бегал, пальцы на ногах у меня занемели, В пять часов начали перекличку, тут откуда-то мужчина с другим списком объявился, и у него в том списке было записано сто пятьдесят человек. Ругань началась. Наши доказывали:

— Наш список правильный! Мы его вчера в шесть часов вечера писали!

А люди, которые с тем мужчиной пришли, отвечали:

— Нет, наш список самый правильный, мы его вчера в обед начали писать!

Вот какое дело получилось. Стал я уже двести девяносто восьмым. Все ругались, спорили. Мужчина, у которого сто пятьдесят человек в списке, поднял бумажку над головой:

— Которые мои, за мной! — и побежал на магазинное крыльцо. За ним кинулись и те, которые были его, и те, которые из нашего списка. Я немножко замешкался и оказался в хвосте. Кричу:

— Я сто сорок восьмой! Мне на крыльцо надо!

- А кто-то в рифму отвечает:

— Лезь, если сила есть!

Откуда она у меня, сила, если я два дня хлеба не пробовал? А там, на крыльце, какую-то женщину придавили, и она завизжала по-дурному. Вообще тех, кто ближе к дверям был, давили сильно, Толпа все прибывала, все сильнее напирала. Я уже и не знал: завидовать или нет тем, которые у дверей. А до открытия магазина было еще далеко: его только в восемь открывают, если, конечно, привезут хлеб. Одно радовало: стоять в толпе было теплее.

Часа три мы там у магазина толкались. Потом, когда магазин открыли, началась такая давка, что я забыл про свой номер сто сорок восьмой, пусть, думаю, буду хоть пятисотым, лишь бы совсем не задавили.

Уже несколько раз случалось так: только моя очередь начнет к прилавку приближаться — хлеб кончается. Таки в этот раз произошло. Я уже у самых весов был, чувствовал, как хлеб пахнет, когда его продавщица большим ножом режет, даже слюнки у меня текли, горло само собой глотать начало, хоть в нем ничего не было. «Хоть бы хватило, хоть бы хватило!» — мысленно просил я сам не знаю кого. А впереди девчонка стояла, у нее было много карточек, и ей последнюю булку взвесили. Продавщица крошки в ящик смела и сказала:

— Все!

Покупатели загалдели, кто-то заплакал, а один мужчина кулаком по прилавку стучал:

— У них, наверно, еще есть, проверить надо!

Продавщица сказала, что без милиции никого за прилавок не пустит, что у нее всего одна булка лежит, которой работникам магазина карточки отоварены. Но, может быть, сегодня еще муку подвезут.

Слышим, во дворе заскрипели полозья: муку в самом деле привезли. Пока ее принимали, все волновались, переживали. Потом продавщица снова стала за весы, и я ей сунул свои карточки.

— Во что тебе?

Вот так раз! Во что! Я же про муку не знал, за хлебом собирался.

— Что ты мне голову морочишь?! Не в ладоши же тебе вешать? Следующий!

Я испугался, что мне муки не хватит, сдернул с головы ушанку и на прилавок:

— Вешайте сюда!

Оказалось, что муки дают намного меньше, чем хлеба. В моей ушанке на дне была всего горстка муки. Я засомневался: не обманула ли меня продавщица, некоторые ведь обманывают. Но мне так объяснили:

— У муки припек бывает, потому ее и дают меньше, тесто замесишь, лепешки испечешь, их много будет.

Домой я прибежал с заиндевелыми волосами, уши у меня онемели, но я думал о том, правда или нет, что припек получится и лепешек много будет. Хорошо бы, потому что по дороге я не вытерпел и чуть ли не третью часть муки съел. Чтобы растопить плиту, пришлось сломать старый стул, который всегда стоял на кухне. Я видел, что мать расстраивается из-за этого стула, и говорил, что он только зря место занимает, а без него на кухне станет намного просторнее. Жира у нас никакого не было, и мать ухитрилась испечь лепешки, подкладывая на сковородку старые газеты. Бумага коегде впеклась в тесто, но мать сказала, что немного бумаги нам не повредит, лепешки от нее только толще. Что же касается припека, то он, действительно, получился, но не такой большой, как мне хотелось.

Я поел, постелил на плиту матрац и лег спать. А мать оставшиеся лепешки заперла в сундук и ушла. Я спал долго, почти до обеда, пока плита греть снизу не перестала, мне снились огромные, не обхватить, лепешки. А теперь вот проснулся, и звучит во мне эта самая «Маркиза»:

Ни одного печального сюрприза,

За исключеньем пустяка.

Кобыла — что? Пустое дело!

Кобыла ваша околела.

А в остальном, прекрасная маркиза,

Все хорошо, все хорошо!

Так с чего мне «Маркиза» вспоминается? Может, потому, что нашего пса Маркиза жалко? Я, например, понимаю: если я голодный, так это из-за того, что война. А Маркиз? Он понял только, что раньше его кормили, а теперь не кормят. Бока стали такие — стиральную доску покупать не надо.