Жаворонки над Хатынью - Елена Кобец-Филимонова

и домашними хлопотами и позабыть успели хатынцы, что давным-давно не видели Юзэфу. Восемьдесят семь годков на белом свете прожила старуха. Медленно и тихо угасала жизнь ее. Не могла она уже ни есть, ни пить и сама просила бога, чтобы тот сжалился над нею и смерть за ней послал. И вот костлявая пришла. Не роптала Юзэфа, нет. Приняла гостью как должное. Смирилась. Отжила свое, намаялась и успокоилась. Накануне молебен себе заказала на припасенные деньги. Заранее позаботилась, еще при жизни. Настя, которая жила у нее и ухаживала за старухой, исполнила ее просьбу, певчих позвала. По старинке отпевали Юзэфу. Всю ночь у гроба псалтырь читали. А утром первый снежок посыпал. Под этот снежок и снесли гроб на кладбище. И засыпали его землей, и крест поставили. Все было, как надо. И похоронили покойницу так, как она хотела.

- Ну вот и проводили Юзэфу в последний путь. Пришло ее время,- сказал дед Карабан, стоя над могилой.- Теперь мой черед.

- Не плачься, Карабан! До ста годков проживешь! Эдакий силач да вояка, ты еще два раза жениться успеешь! - грустно пытались шутить хатынцы.

- Шутки шутками, а все по законам природы,- ответил тогда Карабан...

Вспомнил это Карабан и сказал вслух, не выходя из задумчивости:

- Да, все по законам природы...

- То есть как это по законам природы! - не поняв его, возмутился Савелий,- Это когда старый человек умирает или от болезни какой, тогда и закон! А это... это ж злодейство! - Савелий закашлялся, поперхнувшись табачным дымом от сильной затяжки.

Карабан не возражал, ведь и он думал так же.

- Какой тебе закон на войне,- уже спокойнее продолжал Савелий.- Пришел враг, убил - и все. Как этих семерых. Один жив остался, Петрусев сын. Пуля не задела его, а он упал и притворился мертвым. Выполз из-под трупов, когда стемнело... Три дня немцы не разрешали хоронить убитых. Потом закопали всех разом, и только Дарью сюда свезли, муж тут у нее похоронен. Сказывают, дочка так захотела: на земле вместе всю жизнь прожили, пусть и под землей рядом лежат... Тот перед самой войной помер. Не много Дарья пережила своего Франца, на два годка всего... Да и десанту тому не повезло, почти все в боях с немцами один за другим погибли: и Алешка, радист, хороший парень был, и Федя, что фельдшером у партизан был. Пулями всего изрешетили. Непривычные к лесу, видать, городские...

- Войны, Савелий, без жертв не бывает, и мы не должны сидеть сложа руки,- прервал Савелия мрачный Карабан.

Еще долго говорили мужчины о житье-бытье. А Лёкса все никак не мог слезть с дерева, даже ноги онемели. Но разговор, который он нечаянно подслушал, глубоко запал в его душу, особенно слова Карабана: "Войны без жертв не бывает, и мы не должны сидеть сложа руки".

ЛЁКСИНА МЕСТЬ

Лёкса вошел в Селище, когда солнце над головой стояло. Греть не грело, как летом, но жить под таким солнцем можно было пока и без свитки. До зимы было не так далеко, но и не близко. На этот раз Лёкса нес тетке Марье отточенные вилы.

Не то чтобы другом был ему Юзик, а так, когда придет Лёкса в Селище, тогда и обмениваются новостями мальчишки, о своем житье-бытье рассказывают. Сегодня Юзик был каким-то загадочным. Он сидел на лавке и Лёксу в дом не приглашал. Лицо нервное, в глазах тайна. Приход Лёксы, казалось, и радовал его, и нет. Как будто не вовремя пришел Лёкса. Тот видит, что-то мучает хлопца. И Юзик не выдержал:

- У нас полицай сидит,- доверительно сообщил он, и как будто после этого ему полегчало.

"Так вот почему он не позвал меня в хату!" - отчужденно подумал Лёкса. И спросил:

- А что ему надо?

- Батю уговаривает в полицаи идти. Корову нашу увести хочет. "Если, говорит, пойдешь к нам, оставлю корову, а не пойдешь, заберу".

- Гритько что ли явился? - спросил Лёкса не совсем уверенно.

Будто один Гритько уговаривает селян немцам служить и коров уводит. Но почему-то уж так он подумал.

- Не знаю, как там его...- удивился Юзик.

- Бородатый такой!..- заволновался Лёкса.

- Ага. С бородой...- припоминая, ответил Юзик.

Вышла Марья. Что-то шепнула сыну. Тот кивнул.

Марья ушла в хату.

Накурено в хате. Захмелевший Гритько все дымит и дымит цигаркой, один за другим окурки на пол швыряет. А отец Юзика все подливает в его стакан самогонку. И развязался язык у пьяного полицая.

- Советы для меня, что пе... петля на шее,- бубнил полицай.- Я Советам большой счет могу предъявить. Ты меня понял?

Гритько так хлопнул хозяина по плечу, что и сам еле удержался на табуретке.

- Понял, понял. Я сразу тебя понял,- ответил Иван, переглянувшись с Марьей.

Еще на порог не успел ступить этот бородач, как Марья почувствовала что-то неладное. "Я,- говорит,- за коровой пришел. Командир послал. Молоко раненым партизанам надо". Не растерялась Марья, предложила гостю молока отведать, прежде чем корову уводить. А за молоком и самогонка на столе появилась, закуска всякая. Бородач закурил. И не что-нибудь, а сигареты с фильтром. Фабричные. Где теперь такие возьмешь! Подобрал Юзик один окурок, что бородач в угол хаты швырнул. Глядь - а на нем по-немецки написано. Матери показал. Шепнула Марья что-то сыну. Тот незаметно ушел. А через каких-нибудь десять минут вся деревня знала, что не партизан это, а полицай. Грабить пришел и секреты о партизанах выведывать. На счастье, партизаны неподалеку в засаде были. Сообщили им.

А Гритько все больше пьянел. Он водил по горнице подозрительным взглядом, и его вытаращенные" кровью налитые глаза страшными были.

- Ты слушай меня. Иди к нам, Иван. Когда Советы воротятся, вместе ответ держать будем. А пропади оно все пропадом! Один раз живем на свете! Все ляжем под образа да вылупим