Жаворонки над Хатынью - Елена Кобец-Филимонова

Это был самый счастливый день в семье Василя за всю войну. С того самого дня быстро Лёкса на поправку пошел.

Весть о Ляле молниеносно разнеслась по всей Хатыни. И только вечером Адэля по секрету узнала от деда Карабана: Кузьма корову ночью в хлев поставил. Правда, это была не Ляля, а другая корова. Но она была как две капли воды похожа на Лялю. И ее немцы отобрали в какой-то деревне, а партизаны отбили обоз с награбленным крестьянским добром и скотом и по просьбе Кузьмы вернули Адэли корову.

После этого случая окончательно решил Василь в партизаны уйти. Вот только жену надо к этому подготовить. Но Адэлю и упрашивать не пришлось. Как только Василь заговорил о том, что в лес хочет уйти, она отговаривать его не стала. Куда ж идти, как не к партизанам! Если все такие, как Кузьма, только в лес и идти! И решил Василь: вот только хозяйство немного приведет в порядок, крышу починит, а то протекать стала, да и дровами надо запастись, а там и в лес податься можно.

ВОЙНЫ БЕЗ ЖЕРТВ НЕ БЫВАЕТ

Давно уже не звонил колокол на кладбищенской церкви. И вот опять скорбные мелодичные удары один за другим мягко рассекают вечернюю тишину, и плывут звоны над хатынским лесом, уплывают куда-то ввысь, растворяются в розоватой дымке облаков в последних лучах заката.

- Везут! Везут! - услышал Лёкса голоса за окном и выскочил на улицу.

Со стороны Мокряди шла похоронная процессия. Гнедая лошадка, запряженная в телегу с гробом, плелась, понурив голову, будто понимала, какую поклажу довелось ей везти. И месяца не прошло с тех пор, как немец Рудню сжег, с тех пор, как плакала в неутешном горе тетка Поля, и вот опять Лёкса слышит плач. Он видел, как какая-то женщина шла за гробом, обратив лицо к небу, то разводя руки, то сплетая их ладонями перед собой, и хриплые рыдания вырывались из ее груди.

Лёкса не пошел на кладбище. Страшно ему было. Он залез на Карабанову грушу и оттуда стал смотреть на то, что делается на кладбище. Но разве что увидишь? Во-первых, далеко, а во-вторых, деревья мешают. Он только слышал плач да как потом шуршала земля от заступов, когда засыпали могилу. Через час все стихло: ни плача, ни звона, ни шороха земли - как будто все привиделось. Только земляной холмик, со всех сторон уложенный дерном, был молчаливым свидетелем тяжелой утраты, которая постигла еще одну семью в суровые военные годы.

Не успел Лёкса слезть с дерева, как к лавке, что стояла под грушей, подошли Карабан и Савелий. Они вернулись с кладбища. Сели на лавку, задымили ма- хоркой.

- Плохи наши дела, Карабан,- выпустив изо рта колечками дым, сказал Савелий.- Так мы все скоро с жизнью расстанемся. Где ж это видано, чтобы за такое расстреливать! С бабами воюет немец. Разве ж это по правилам так воевать? За доброе сердце человека на тот свет отправить! Как мошкару, людей давит, сволочь, будто и не люди мы вовсе...

И Лёкса, притаившись на груше, услышал рассказ о расстрелянных мокряжанах.

Еще весной над Морозовкой, что в пяти километрах от Хатыни, был сброшен советский десант. Самолет покружил, покружил и улетел обратно на восток. А десантники приземляться стали. Один разбился, не раскрылся его парашют. Там его и похоронили, где упал, между Морозовкой и Лавошей. Остальным повезло, приземлились кто где, а некоторые возле Мокряди оказались. И вот один из них зашел в деревню, воды попросил. Дарья Петровская вынесла человеку попить и кусок сала дала ему в дорогу, что с зимы припасла. Ушел человек в лес, скрылся в чаще, своих отправился искать. Не один месяц прошел с тех пор, рожь уже успели убрать с полей, как вдруг нежданно-негаданно в Мокрядь нагрянули каратели. Офицер немецкий с бумагой ходил. Заглянет в нее и ищет того, кто в бумаге той указан. Так собрали они семерых человек: и Костю Емельянова, и Меркулова, бывшего бригадира, что ногу еще в финской войне потерял, и Дарья Петровская среди них оказалась. Вынесли немцы стол из хаты, сели за него, бумаги разложили и допрос над арестованными учинили. А потом вывели их за деревню в поле, выстроили на меже и всех расстреляли.

- Емельянова за связь с партизанами убили,- тихо говорит Савелий,- да как убили: велел ему немец рот открыть, а сам дуло пистолета всунул в него и выстрелил, гад...

- А Меркулова за что? - глухо спросил Карабан.

- Да вот как наши ушли, в первое военное лето было, Меркулову было поручено амбар с колхозным зерном охранять до возвращения. Никто ж не знал, что война так затянется. Пришли немцы, увидели хлеб и запрет на него наложили: не сметь, мол, трогать, приедем в другой раз и увезем зерно. Тому же Меркулову и поручили охранять хлеб. А как ушли немцы, тот возьми и открой амбар и раздал все зерно крестьянам. Как человек поступил. Не побоялся приказа немецких властей... Вот и он, Меркулов, в списке том оказался. Выдал кто-то. Поди узнай кто. На первой осине повесил бы гада. И не докопаешься. Затаился предатель, живет тут с нами рядом... А кто?

- Тихая свинья глубоко роет,- задумчиво сказал Карабан. Трубка в его мелко дрожавших пальцах давно потухла, но он не замечал этого, слушал Савелия и все думал о чем-то. И видать, мрачные были его думы, складка над переносицей запала еще глубже, глаза засветились недобрыми огоньками и будто не видят ничего вокруг, а глядят внутрь самого Карабана, и все лицо старика будто из камня высечено, застывшее, суровое и даже чуточку страшное.

- Нынче брат брату сосед: живи и оглядывайся,- продолжал Савелий, закуривая новую самокрутку.

Все говорил и говорил Савелий... А Карабану на память пришло, как однажды осенним вечером, на закате солнца, зазвонил вдруг колокол на церкви кладбищенской, оповестил о том, что кто-то со своей жизнью счеты свел, в мир иной отошел навечно. Перед войной это было. За летней колхозной страдой