Часы деревянные с боем - Борис Николаевич Климычев
Мать рывком распахивает дверь, выставляет вперед лопату и бросается на кухню. ОЙ! Вот, сейчас... Но ничего не происходит. Мать так же решительно шагает с лопатой в комнату. Все тихо. Я захожу, озираюсь, Андрон за мной. Мать ставит в угол лопату и прохаживается по комнате. Наверное, все в порядке, раз она так спокойна. Если что — она бы ругаться стала. Но она не ругается, обыкновенным голосом, вроде равнодушно даже, говорит:
— Так и есть. Обчистили... Все взяли. Шифоньер пустой, ни одного костюма. Сундук взломали, инструмента нет. Нет и часов, которые столько лет отец делал. Даже посуду унесли. Не меньше трех человек тут было. Точно...
— В милицию надо сообщить! — советует Андрон.
— Сообщим,— говорит мать,— почему не сообщить. И часы с репетиром приметные, на них три буквы «Н» выгравированы. Таких вторых часов в мире нет. Только в милиции теперь одни старики да женщины, их люди не настоящими милиционерами зовут. Да и дела у них есть поважнее, чем наше барахло искать. Так что надежд — никаких.
Мать подходит к столу, берет в руки недопитую бутылку, деловито наливает остатки в стакан, нюхает:
— Водка! Выпивали. Точно, трое было. Вот, три стакана из буфета достали.
Она выплескивает водку на пол. Садится на стул и смотрит в стену, словно там что-то нарисовано.
Андрон качает головой, сочувственно цокает языком и почему-то внимательно смотрит на меня.
— Вы не расстраивайтесь, понял. Жалко вещей, конечно. Может, еще найдутся. А вот у вас помощничек подрастает. У отца-то, понял-нет, золотые руки были. И сыночек. ваш, я помню, неплохо за часы брался. У нас в мастерской теперь один Бынин, всех под метелку на фронт замели, и Зубаркина, и Богохвалова. Учеником бы его, понял, оформить? Все же оклад, карточка по рабочей норме. Я, понял, все устрою по старой дружбе, а?
— Пусть сам решает,— говорит мать и смотрит на меня грустно-грустно... Встает, берет бутылку и запихивает ее в мусорное ведро.— Сволочи, табачной пыли на пол насыпали, чтобы собака след не взяла. Мастера...
Как она, даже в такой обстановке, все заметить сумела? И не плачет. Да, хоть и женщина, а характер казацкий. А у меня женский характер: я и плакать не хочу, а слезы сами льются. Мать подходит ко мне и вытирает слезы со щек жесткой теплой ладошкой.
10. ОКНО НА ПРОСПЕКТ
Я сижу за тем самым верстаком, где прежде сидел мой отец, и смотрю в то самое окно, в которое он когда-то впервые увидел мою мать. Теперь лето, но по проспекту никто не гуляет. Нет мороженщиков. Магазины заперты. Пройдет торопливо озабоченный военный, простучит костылем инвалид, пробежит тощий студентик с конспектами под мышкой, и опять тихо. Неподалеку в витрине «Окно ТАСС» висит плакат, на котором изображен Гитлер. Один глаз фюрера прикрыт челкой, другой мальчишки перочинным ножом выколупали. Перед Гитлером бутылка и внизу подпись: «Гитлер сводки пишет с водки!»
Фашистов под Москвой остановили. Может, отец там тоже воевал, но мы ничего о нем не знаем. Тетя Шура с Софоном служат в полевом госпитале, мы надеялись, что они там на фронте где-нибудь с отцом встретятся и нам сообщат, но они его не видели. Всякий раз, когда мимо проходит старичок почтальон, я жду письма, но боюсь, как бы вместо него не сунули в ящик «похоронку». Многие уже получили. Приходила к нам заплаканная жена мастера Богохвалова. Мы с матерью ее успокаивали. Бывают ошибки. На одного знакомого прислали «похоронку», а он вскоре явился домой — отпустили по ранению.
Погиб на фронте ученик отца Леня Зубаркин. Вырос он в детдоме, семьи завести не успел, и «похоронку» принесли прямо на работу. Бынин эту бумажку долго рассматривал, потом пошел куда-то и возвратился в мастерскую пьяный. Неделю ни с кем не разговаривал.
В госпитали поступают все новые раненые. Сейчас фашисты лезут на Кавказ, к Волге рвутся. Говорят, они собираются зайти в тыл Москве, окружить ее. Из блокадного Ленинграда в детдом, где работает мать, привезли отощавших, измученных детей. Население собирало для них продукты. Последнее отдавали.
Я работаю, посматриваю в окно, а сам все думаю о веревочке. Не Садыс ли открыл ее секрет? Ведь, кроме него, наверно, никто ее не видел? Садыс сейчас на монтера-связиста учится. Ходит важный, говорит, что скоро к себе в квартиру телефон проведет и будет разговаривать с кем захочет. Я его про веревочку не спрашиваю, все равно не скажет. Я по глазам пытаюсь выяснить — его ли это работа: Но глаза у него синие, с нахальными лучиками. Ему в глаза хоть час смотри, они не моргнет даже. По таким глазам ничего не узнаешь.
Тетя Аганя считалась женщиной бедной, но оказалось, что прожить в голодное время ей легче, чем нам. У нее много родственников в деревне. Она к ним ездит, привозит лузгу для киселя, картошку. Иногда помогает родственникам продавать на базаре овощи, и они за это кое-что ей дают. То-то Садыс не худеет, а толстеет, будто никакой войны и в помине нет.
При отце я готов был целыми днями сидеть в мастерской. Я и раньше, бывало, починял часы: разбирал, собирал, чистил. Но то было вроде игры, утеряйся какая деталь или сломайся — отец рядом. А сейчас я сам за все в
