Часы деревянные с боем - Борис Николаевич Климычев
Часы клиентка принесла, когда Бынина в мастерской не было. Модная такая, заглянула в приемное окошечко и спрашивает:
— Где мастер?
— Я мастер, что вы хотели? — отвечаю.
— Скажите, пожалуйста, такой молоденький и уже мастер, что из тебя дальше будет? — И пошла стрекотать, как сорока. Ах да ох, такие у нее хорошие часики были, так точно шли, и вдруг в них головочка стала проворачиваться, крутится и крутится без конца. Ну, мне сразу ясно, что пружина у нее в часах лопнула. Часы у нее — «гробик», мне за такие браться все равно, что слону садиться на детский стульчик. Но ремонт-то не сложный, пружину вставить в любые часы не трудно, даже в такие маленькие.
Я женщине говорю:
— У вас тут нитбанк не пружинит и цанфенфайер не работает.
Она опять ахать начала и все спрашивает, сколько будет стоить. А меня смех разбирает: нитбанк — это наковальня маленькая, а цапфенфайер — нечто вроде бархатного напильничка для полировки осей. Она опять спрашивает:
— Так сколько стоит этот... как его... цапен арйер?
— Шестьдесят три рубля, семьдесят копеек!
У мастеров есть обычай никогда не называть заказчику круглую сумму, обязательно с копейками, так убедительнее звучит.
Я ей велел через два дня прийти, хотя пружину можно вставить за пять минут. Ушла она, я барабан из часов вынул, пружину новую вставил, а когда барабан обратно вставлял, сам не знаю как, нечаянно за волосок задел, погнул его. Вот теперь выправляю, но чем больше с ним вожусь, тем больше он запутывается.
Бынин починяет точно такой же «гробик», как у меня. Пел-пел, соскочил со стула, за ширму побежал. Что он там делает? Заглядываю украдкой: Бынин наливает из бутылки синеватую жидкость:
— Во славу русского оружия!
Выдыхает из себя воздух и выпивает одним духом. На бутылке странная этикетка: череп и две перекрещенные кости. Не выдерживаю, спрашиваю:
— Дядя Вася, что эта этикетка означает?
— Смерть всем врагам! — отвечает Бынин.— А ты чего шпионишь?
— Я не шпионю; я так...— возвращаюсь к верстаку. Бынин грызет луковицу. Задумывается. Опять скрывается за ширмой. Смотрю на часы: сейчас придет клиентка. Будет скандал. На верстаке у Бынина механизм «гробика» тикает, поблескивая круглым лучиком вращающегося баланса. Что, если заменить? Попросить, объяснить? Ах, да поздно сейчас объясняться! Возьму без спроса. Бынин станет когда-нибудь старым, будет плохо видеть — у часовщиков зрение рано выходит из строя, особенно быстро слабеет правый глаз, в котором лупу держат,— вот станет Бынин старым, а я к тому времени выучусь, возьму и починю за него часы, да не один раз!
Беру с бынинского верстака тикающий механизм, на его место кладу сломанный. Быстро вставляю работающий механизм в корпус, тут и женщина входит. Выскакиваю из-за нашей перегородки ей навстречу:
— Вот, получите!
Она прикладывает часы к уху:
— Идут! И надолго?
— Гарантия — пятьдесят лет!
— Кто бы мог подумать — такой молодой и уже такой мастер!
— Всего хорошего! Заходите!
Уходит. Бынин за ширмой позвякивает тарелками, обедает, видно. Вот вышел. Карабкается на свой стул. Вставил лупу.
— Помню... все помню, как пил спиртуаль, не помню, как погнул спираль...— бормочет он.— Нет, Бынина одной бутылкой не свалишь, р-работать буду, во-во! Выправил!
А я чувствую себя, словно лягушку проглотил. Сознаться? Стыдно! Он ничего не заметил. Пусть! Ему это ничего не стоит — волосок выправить. Эх, замазал женщине очки! Она меня за человека приняла, за мастера. Как бы мне скорее научиться, чтобы не казаться человеком, а на самом деле им быть?! Сказать легко, а сделать...
Бынин соскакивает с табурета и, заложив руки за спину, нервно прохаживается по мастерской:
— Они что думают? Я в-военкому говорю — на фронт добровольно. А он мне — вы инвалид! Э-то я — инвалид?! Я в стрелковом тире заведующего нищим сделал, все призы забрал!.. Горбы мои военкому не нравятся. Нельзя таких в армию... А я — лобовик. Я ему дверь в кабинете лбом вышиб, пусть починяет... Я инвалид? С-смотри! Засе-секай время! За все три фазы берусь!
Бынин подбегает к большому трехфазному рубильнику. Этого еще. не хватало! Убьет ведь его!
Соскакиваю со стула, прошу:
— Дядя Вася! Не надо! Я верю, что ты не инвалид! Я помню, как ты в горсаду лбом доски ломал.
— Ты веришь, военком не верит. Время зас-сек?
Бынин держится за рубильник, рука у него дрожит, на скулах играют желваки.
Как его оторвать? Прикасаться к нему нельзя — последнего ударит еще сильнее, это я знаю. Что же делать? Со страха я совсем забываю, что можно вывернуть пробки. Бегу за переборку, где у нас теперь работает фотограф Пшечковский, древний старец, у которого всегда слезятся глаза.
