Часы деревянные с боем - Борис Николаевич Климычев
— Э-э, уважаемый Василий Андреевич! Дурной пример вы показываете молодому поколению... Мы, мастера, должны быть сдержаннее, должны беречь себя, потому что наше мастерство нужно людям.
Пшечковский работал фотографом, когда не только меня, но и моего отца на свете не было. У него есть альбом, где хранятся фотографии всех знаменитостей, которые когда-либо приезжали в наш город, там и борцы, и артисты. Пшечковский заснял все крупные наводнения и пожары, губернаторов и купцов, и революционные демонстрации. Заснял он даже одного человека, который выбросился из окна четвертого этажа. Пшечковский сумел его сфотографировать, когда тот еще в воздухе летел и орал на всю улицу.
Но Бынин ему-кричит:
— Умолкни! Мастерство! Разбей свой ящик, которым ты делаешь людские тени!
Бынин отпускает рубильник и трясущейся рукой извлекает из кармана фотокарточку, на которой я узнаю отца, Леню Зубаркина, Исая Богохвалова.
— Вот! Вот твоя р-работа! Можешь ты мне воскресить Лешку? А? Мы с ним ходили, мечтали, пиво пили, он нам кино крутил. А теперь что? Тень?! Мастерство!.. Чего изволите? Прейскурант, план... А там такие люди гибнут! А я тут с тобой, старым чертом, и с младенцами разными должен сидеть!
Бынин вдруг заливается горькими слезами, горбы его часто вздрагивают, вздрагивают плечи, которые у него, по-моему, выше головы.
Пшечковский берет его под руку, ведет за ширму, к кушетке:
— Ложись, Вася! Ложись, родной, отдохни немножко… Ты устал, тебе надо отдохнуть... Поспи, и все пройдет. Поспи, и пройдет...
— Внешность моя им не нравится. Нельзя мне на фронт из политических соображений! — хрипло говорит Бынин.—Д-дубы! Все дубы! Целая роща!
Фотограф уходит. Становится тихо, в-этой тишине особенно громко стучат большие напольные часы, их оставил у нас какой-то клиент, которого внезапно призвали и отправили на фронт. Родных у него нет, и когда он вернется за своими часами, и вернется ли, неизвестно.
— Ты что, понял-нет, сидишь, мечтаешь в рабочее время? А? — раздается у меня за спиной голос. Штаневича. Как он так тихо вошел, что я не заметил? — Мастер где?
Что ответить? Андрон все равно за ширму заглянет. Что бы такое придумать? Ничего в голову не приходит.
— Мастер заболел... нехорошо ему стало.
— Так, заболел, значит? — Андрон направляется за ширму. Вид у него строгий, а в руке большая кожаная кошелка.
Я слышал, как мычит спросонья Бынин, он никакого начальства не боится и не хочет вставать. Вот начали вполголоса переговариваться:
. — Пьешь, пьешь! Ты посмотри, что пью-то! — отвечает Бынин.— Там осталось немного, возьми, попробуй.
— Ты мне зубы не заговаривай, понял-нет. Гони, что положено!
— На, подавись! — восклицает Бынин.— И катись, не гуди, голова трещит.
— Тише ты! — шепчет Андрон.— Чего, понял, при пацане разоряешься? Ты, понял, не дискредитируй, он начальство уважать должен.
Андрон появляется из-за ширмы и с масленой улыбочкой подходит к моему верстаку:
— Так-с! Осваиваем профессию? Твой папаша, молодой человек, был королем часов! Я думаю, понял, что ты весь в отца. Многому уже научился?
Мне хочется доказать этому Андрону, я гордо говорю:.
— Крупные делаю с закрытыми глазами, за мелочь вплотную берусь.
— Я так и думал,— весело говорит Штаневич и достает из кошелки немецкий будильник марки «Юнгэнс».— Вот почини, пожалуйста, только побыстрее и получше, сестра моей жены все время на работу опаздывает...
О, черт! Зачем я похвастался! Бесплатная работа. Провозишься с этим будильником дня три, да и делать надо хорошо. Начальство.
Но, оказывается, это еще не все. Андрон извлекает из кошелки будильник поменьше:
— А это племянничку сделай. Студент он, им, студентам, без точного времени никак нельзя.
| — Да тут же половины колес нет! — удивляюсь я, вскрыв крышку.
— Ничего, понял, найдешь, достанешь! У тебя от бати фурнитура осталась.
— Ничего не осталось, нас обчистили.
— Ты, понял, с начальством не пререкайся! — повышает голос Андрон.— Сказано тебе, ты делай. Вот тебе еще пара старых ходиков. Наладь, приведи в божеский вид, чтобы, понял, как новые... Это... моей бабушке и тетке...
Хлопает наружная дверь. Андрон важно шествует мимо окна со своей проклятой кошелкой. Мне хочется бросить его будильники на пол и топтать, топтать... Я захожу за ширму.
— Дядя Вася! Зачем вы ему деньги даете? Давайте не будем никогда без квитанций левые заказы брать и ему ничего не дадим, чтоб он подавился, гад лысый. На собрании выступим!
— Ха! — отвечает с раскладушки Бынин.— Разоблачим! Если бы не пил я. Да и то... Начальник! Чтоб ему пельменем подавиться!
— Так неужели же товарищ Елькин тоже так делал?
— То Елькин! Товарищ Елькин — небо, Штаневич — земля. Да какая там земля, назвать
