Жаворонки над Хатынью - Елена Кобец-Филимонова

Тишина наступила внезапно.

Мальчик закоченел, лежа в мокром снегу. Стучал зубами. Его трясло, как в лихорадке. "Почему так тихо?" Недоброе предчувствие сжало сердце. Томительно долго тянулось время, но выглянуть из ямы он боялся. А вскоре из села потянуло гарью. Горький дым выедал глаза. Ветер принес запах паленого мяса. Вовку затошнило. Темно как-то вдруг стало, и солнца не видно.

Наконец трижды прозвучал рожок. Вовка понял, что немцы уходят. Решил еще немного переждать, пока соберутся и уйдут. А когда Вовка вылез из ямы и посмотрел в сторону села, он не поверил... он не хотел верить своим глазам!.. Протер их кулаками -нет, не померещилось. С пригорка хорошо было видно - нет Хатыни!.. Там, где только что стояло село, бушевало море огня! Искры снопами взлетали в черное от сажи небо! И черный дым клубился, клубился, совсем заслонив солнце!..

И стояла тишина... Зловещая... Жуткая...

Лёкса очнулся, когда немцы играли сбор. Наконец они ушли. Лёкса открыл глаза. Он повернул голову туда, где лежала его мать, Лёкса увидел лишь груду дымящихся тел, и ему было до ужаса все равно. Он стал искать глазами хоть одного живого человека: в этом была потребность. И увидел Барановского Толю. Он сидел с простреленной ногой в луже крови, бессмысленно глядя перед собой. Он не стонал, не кричал от боли и казался помешанным. Прислонившись спиной к забору возле снежного сугроба, Толя сидел сгорбившись, как старик. Лёкса сперва не узнал его. "Какой-то он старый стал",- мелькнуло в голове. Но и сам Лёкса выглядел ничуть не лучше. У него были такие же безумные глаза на черном от сажи и копоти лице, почему-то вдруг исхудавшем и вытянутом. Лёкса сел и вновь увидел мать. И опять ему припомнилась сосна в тот грозовой день, в том таком далеком теперь детстве, когда огонь пожирал древесное тело, разбрызгивая вокруг горящие капли смолы. Лёкса сидел, сгорбившись, и казался маленьким старичком. Ему казалось, что он прожил на свете уже сто лет, и чувствовал себя таким древним старцем, которому теперь незачем жить. Вокруг была смерть. А он, Лёкса, почему-то еще живой. А может, он умер? И все это ему кажется? Вдруг заныло плечо. Лёкса пошевелил левой рукой - и чуть не вскрикнул отболи. "Ранен",- подумал Лёкса. И понял, что он все-таки живой. Живой?.. Но зачем ему жить?.. Он один теперь. Никого у него нет. Все сгорели. Лёкса боялся смотреть в ту сторону, где еще недавно стояло гумно, то пекло, в котором он только что был. Оттуда не доносилось ни звука, только потрескивал огонь.

- Пи-ить!..- вдруг услышал Лёкса. Он поднялся с земли, пошел на пожарище, нашел покореженную от огня кварту, набрал в уцелевшем колодце воды. Все это Лёкса делал, как во сне. У него просили пить,- значит, он кому-то нужен! Это придало ему силы. Набрав воды, Лёкса подошел к тому, кто просил пить. При свете догорающего гумна он увидел тело мальчика с обожженным лицом.

- Антосик! - тихо позвал Лёкса. Но мальчик не ответил. Тогда Лёкса наклонился над мальчиком, надеясь распознать в нем друга,- и в ужасе отпрянул: страшным было его лицо. А мальчик вдруг закричал:

- Мама!.. На руку!.. На руку, мама!..

Он метался в бреду и бился головой о землю. Кто-то подошел к оцепеневшему Лёксе, кто-то взял из его рук кварту с водой. И, как сквозь сон, он услышал:

- Уведите его отсюда. Дурно мальцу. Да и руку ему перевязать надо...

Лёксу увели. А по Хатыни уже ходили крестьяне из соседних деревень и пытались спасти живых.

Хатынцы умирали в муках. Смертельно раненную Михалину бил озноб. Она попросила:

- Накройте меня... Холодно...

Но укрыть было нечем. Горела вся Хатынь, сгорело все, что еще оставалось в хатах после того, как ограбили деревню немцы. И кто-то подтянул Михалину к гумну, в котором догорали дети, матери, старики. Последнее тепло мертвые отдавали еще живым людям. Вскоре Михалина умерла.

Еще живой Пучок схватил кого-то за руку, не отпускал и все просил:

- Добейте меня!..

Савелий лежал недалеко от гумна мертвый. На нем дотлевала одежда.

-- Пи-ить!..- кто-то просил, умирая. Над Хатынью кружилось воронье.

Стэфан, возвращаясь в Хатынь, сердцем почуял беду. А когда ему остался какой-то километр, ветер принес от Хатыни запах гари. "Ой, лишенько-лихо! Неужто немец Хатыню спалил?!" -страшная догадка пронзила его мозг. Стэфан прибавил шагу. Потом побежал. Вот сейчас... сейчас будет видна Хатынь... за поворотом...

Пылала Хатынь. Черно-багровым было над нею небо, а вокруг застыли сосны в глубоком трауре, молча смотрели на страшное злодеяние.

Стэфан упал как подкошенный и долго встать не мог. Потом поднялся и поплелся к горящим и уже дотлевающим головешкам своего гумна. Пошел он свою кровинушку искать, жену и деток своих.

Но не нашел.

Все сгорели в огне.

ПЛАЧ НА ПЕПЕЛИЩЕ

Каркает воронье, кружит над пепелищем. Чернеют обугленные срубы хат, сиротливо смотрят в небо колодезные журавли, печные трубы стоят, как памятники над могилами. Ветер, скуля, будто жалуясь, клубами гоняет пепел над пожарищем, раскачивает опаленные огнем яблони, груши, вишни... Ой, лишенько-лихо! Вот враги что наделали!

Приходят на пепелище люди. Каждый день приходят, чтобы услышать о беде хатынской, чтобы самим увидеть и всему миру поведать о страшном злодействе.

- Ой, людцы добрые! - говорит и плачет бабка Юлька, что жила на хуторе близ Хатыни.- Ой, людцы добрые! Гляжу это я - а Хатыня горит, а солнце тьмяное-тьмяное от дыма стало! Немец все обобрал, а потом подпалил все. И людей попалил, душегуб! Загнал всех в сарай, ворота закрыл, облил бензином и подпалил, злодей! А как огнем все охватило, мужчины ворота те выломали и вместе с воротами целой кучей попадали. А сказывают еще люди, что это полицай ворота открыл... может, и он?.. Кто ж его знает?.. Это когда немец от огня отошел, жарко ему стало. А как стали выбегать люди, злодеи в них стрелять стали. Всех покосили, нехристи. Все