Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Именно на армянском кладбище застал Гошка последний действующий чигирь. Это бесхитростное деревянное колесо с черпаками, переливающими воду из реки в желоба-водогоны, крутил верблюд. Что там Шерлок Холмс, — прокуратор Понтий Пилат так и не дознался имени изобретателя подобных сооружений. Крути и лей — все по-библейски просто. Верблюд идет, вода течет. В отличие от своих собратьев, которых никто никогда досыта не кормил — сами не господа, прокормятся и верблюжьей колючкой, — этот верблюд, кладбищенский барин, получал от своего хозяина накошенное здесь же сено, а то и пару перезрелых арбузов.

Церковный и кладбищенский сторож-старик, не то Ашот, не то Аветик, уцелевший чуть ли не со времен армяно-турецкой резни, был вечен, как само кладбище. Таким же был и верблюд. Безотказный труженик, он мог исполнять, как комбайн, множество работ. На Мангышлаке в маленьком поселке я встретил верблюда, который питался только обрывками газет, бумаг, паклей, которую выщипывал из старых туркменских лодок-аламанок, щепой и даже собственным сухим пометом. Когда он пытался полакомиться висевшим на веревке бельем, его жестоко излупили палкой. И этот царь пустыни, вышагавший к нам из глубины веков, с недоумением орал, взывая о справедливости.

На армянском бугре верблюду жилось привольно. Конечно, работа однообразная, но воды и жратвы хватало. Одногорбый арабский красавец был к тому же и одноглазым, как и его хозяин, старый Ашот. Во время передышки он не лежал, а сидел и, презрительно сощурив единственный глаз, с опаской смотрел на мальчишек: «Чего, мол, вам здесь надо и какой пакости следует от вас ожидать?» Гошка, надрав травы, боязливо поднес ее к морде верблюда. Но он гордо отвернулся.

Надгробия здесь удивляли своими размерами и величием. Каменные кресты, гранитные плиты, каждой из которых хватило бы на братскую могилу, охраняли покой богатых владельцев. В тридцатые годы кладбище это закроют, остатки гранита, базальта, мрамора и туфа перекочуют на православное кладбище, а попозже наполовину срежут на глину и сам бугор. А нынче остатки этого бугра украсились феодальной пестрядью частных дачных участков, которые дают их предприимчивым владельцам посильный доход от винограда, фруктов и иной растительности, имеющей постоянный спрос на рынке.

Кстати, когда начали срывать армянское кладбище, то землекопы прибежали к главному архитектору города: «Там, товарищ начальник, какие-то странные кости вперемешку с саблями, шашками и пиками встречаются... Как быть?» Он ответил: «Валяйте, копайте. До армянского кладбища там было казачье. Но глубже не забирайтесь, а то и до скифского золотишка доберетесь». Вот это и есть: «Класть кость на кость».

Юрка-Поп был постарше на четыре года, но и он об эрах представления еще не имел и подгонял Гошку, который хромал в своих новых ботинках на обе ноги. Только дорогу перейти и, пожалуйста вам, — православное кладбище. Здесь все малость поскромнее, но тоже все по рангам, гильдиям, сословиям и некогда свершенным заслугам и услугам. Кому семейный склеп положен с часовней, в коей по родительским субботам дьячок с кадилом топчется, а в будние дни бездомные собаки отсыпаются, а кому хватит и двух досок, крест-накрест сколоченных.

Особливо мещане были на выдумки горазды. Отсутствие капиталов они заменяли бурной фантазией... И ствол дерева с отсеченными ветвями, и просто каменный гроб сверх того, что в землю упрятан, и симпатичный ангел с отбитым крылом, и душераздирающие изречения эпитафий — все взывало не столь к памяти о покойных, сколь об уважении к посильным затратам, которые понесли живые. Первые стихи Гошка не из печатных источников усвоит, а позаимствует с каменных плит, а то и просто с заборов. Будет шептать старушка, ошеломленная проникновенностью строк, и мальчишка тоже запомнит: «О боже, боже, за что судьба их разлучила? А здесь опять свела в одну могилу.».

Нищий по кличке Анахорет, выманивая у старушонки копейку, сквозь гнилые зубы восторженно поясняет: «Уж как любили, как любили друг друга, матушка! Аки две неразлучные звезды сияли...» А получив копейку, здесь же дополнит некие детали звездной любви: «Я ведь их, ангелов, с детства знавал. Как же, как же... Он ей два раза табуреткой ребра ломал. Истинно, мать, истинно. Ну, она в одночасье и сыпани ему отравы-то в перцовку. В перцовке, мать, сроду отравы не учуешь. Истинно, истинно...»

Юрка-Поп по праву возраста и опыта куда как лучше знал кладбище, чем Гошка, хныкающий и прихрамывающий позади. Он успевал мгновенно прочитывать эпитафии, открутить от венка проволочку для кукана и одновременно посикать в норку, изгоняя оттуда суслика. Он же давал комментарий и посоветовал: «Сними, дурак, ботинки. Свяжи их шнурками и повесь на шею». Гошка так и сделал — и сразу полегчало.

— Статуя Шмидт! — пояснил Поп. — Ее приперли из Италии. Матуха рассказывала, что она шмара одного богатея. Мать всегда здесь останавливается и слезы вытирает. А что сопливиться? Он, гадина, людей эксплуатировал, нажил деньги, хотел жениться, а эта девка околела от холеры. Нажралась, как мы, айвы, неспелой, и — тенц! Ваших нет. Вот он ей и заказал статую. Чистый мрамор. Не веришь? Попробуй, отбей кирпичом. Мрамор! От башки до пяток.

За решетчатой ажурной оградой молочно белело изваяние очень молодой женщины. Она поражала не застенчивостью легкой улыбки, а просто живым естеством молодости, которую ваятель удачно передал в мраморе. Среди мертвой мишуры амуров, ангелов, аналоев, всяких завитушек, жестяных цветов, венков, бумажных роз и иного хлама была она, эта женщина, одинока и беззащитна. Понять этого Гошка тогда не умел, но невесомая, сквозная легкость материала памятника удивила его. Даже сильно запыленный, лишенный ухода мрамор торжествовал среди базальтовых и гранитных глыб.

— Она на живую похожа, — сказал Гошка.

— А ты видел ее живую? Ну, и отхли! Мать тоже талдычит: «Похожа, похожа...» Буза все это. Выдумки. И статуя буржуйская.

Гошка не умел пояснить своих мыслей, но все же вступился за скульптуру.

— Может, она похожая, потому что босиком?

— Фигня! Вот титьки у нее как у живой, а при чем здесь вся-то?

— А я не знаю, — вздохнул Гошка, — похожа на живую, а почему — не знаю.

— Это потому, что она лыбится. Вот складки на платье здорово смастырены, да?

— Ага. Они как прозрачные.

— Ну, ну! Ты не очень заглядывайся, — сурово остановил Юрка. — Мал еще. Рано. Ты баб голых видел?

— А то! Сколько хочешь.

— А Наташку видел?

— Какую Наташку?

— Ну, твою соседку.

— Раньше видел, а теперь они с Регинкой прячутся от меня, когда раздеваются. А зачем ее из Италии приперли? На показ?

— Говорю, он богатей был, вот и тратился.

— А может,