Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Юрий Селенский

НЕ РАСТИ У ДОРОГИ...

Повесть

«Батя, поброди там, в прохладном Подмосковье, в одиночестве, сочини что-нибудь повеселее...

Твоя дочь Галя».

«Что следует считать лучшей начальной школой писателя? — несчастливое детство».

Э. Хемингуэй.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Прежде чем рассказать о похождениях маленького сорванца, теперь уже очень отдаленных во времени, я должен предостеречь читателя от некоторых заблуждений. Эта повесть — не приключения Тома Сойера и его приятеля Гека. Тем более это не мемуары и не запоздалое исповедание. Просто у каждого бывает детство. И всего один раз, в отличие от свадьбы.

Мое детство вряд ли было лучшим или худшим, чем у моих ровесников, родившихся в России в самом начале двадцатых годов. Кое-как на пайках и двойках я дотянул до молодости. Здесь дело сильно усложнилось, но об этом потом.

Считают, что годам к шестидесяти наступает время «сбора урожая». Как знать! Для меня этот возраст явился порой запоздалого сева. Что я ни сеял до этого — не взошло. А что взошло, то сильно пропололи. Пришлось сеять сызнова. Во всяком случае, в первые шестьдесят лет мне не приходило в голову рассказать, как жизнь улыбалась мне. Да и жаловаться, кроме как на самого себя, было бы несправедливым. Все приключения на свою голову я сам и схлопотал.

Прежде чем приступить к работе над этой книгой, я перечитал «Детство Темы». Этого оказалось мало. Тогда я перечитал все «Детства» от Льва Толстого до Льва Кассиля и убедился еще раз, что на этом свете сказано все, но еще не всеми. Я последовал совету М. Горького: возвращаясь в детство уже взрослым, не следует описывать «умных мальчиков». Пусть мальчики живут в том времени и в той среде, в которой прошли их детские годы. Легко сказать, а сделать это так же не просто, как сохранить младенческую невинность собственного ума. Поэтому в повествовании присутствуют как бы два автора. И если один из них иногда прогуливается вверх ногами, то это происходит от его личной испорченности. Все остальные герои, которых давно уже нет в списках живущих на земле, рассуждают и действуют как положено.

Оторвать себя напрочь от моего героя Гошки Потехина тоже было не просто, поэтому старший, рассказывая о младшем, не только смотрит на него со стороны, но и пытается уже днем сегодняшним оправдать мудрейшую из народных пословиц: «Русский мужик задним умом крепок».

ЧАМРА

1

На Крымской башне кремля скрипел флюгер. Давно облупилась побелка на стенах, обветшал деревянный шатер, срубленный в давние времена. Палящий зной, морозы и древоточцы иструхлявили деревянные плахи и кровлю. На других башнях шатры или сгорели или рухнули, на Крымской — еще держался. Вместе с шатрами исчезли и флюгеры, уцелел только один. Визгливый скрип этого флюгера с облезшей позолотой был жалостен и тревожен.

С трудом поворачиваясь на изъеденной ржавчиной оси, флаг со старинным гербом города как бы тоскливо жаловался на свою старость и на свою рабскую покорность ветру, который крутил и мучил его так долго.

А ветер дул. Ветер набирал силу.

— Чамра! Чамра зашла, — сказал звонарь и наспех, словно отмахнувшись от мухи, перекрестился. Осенив себя крестным знамением очень небрежно, он истово, со смаком сплюнул по ветру и добавил:

— Дьяволицын ветер! Из века в век. Все ветра сверх земли дуют, сей — из недр земных начало берет. Тьфу! Аминь!

Гошка Потехин слушал старика боязливо. Он впервые вскарабкался на колокольню по ступеням, укутанным пушистым слоем пыли. В нем еще доживал страх, высоты и порывы ветра усиливали его. Всем своим тщедушным, воробьиным тельцем мальчишка ощущал упругие толчки ветра. Казалось, что от них пошатывается сама колокольня.

Огромное пылевое облако окутало город ровно и плотно. Звонарь, сбросив душегрейку, надел на плечо веревочную лямку, привязанную к языку главного колокола — «Кампана», другой ногой покачал дощатую «зыбку», соединенную со средними колоколами, и, перебирая, руками веревочные связи с маленькими колокольцами, как извозчик перебирает вожжи, сказал, обращаясь к Гошке, хмуро и отрешенно:

— Егда превыше гор и облаков устрояешь чертоги свои, то и мчится дух твой на крыльях ветра. Так-то, отрок. Еще запомни: чамра-то, сама по себе, ежели на русский язык перевесть, значит — рваная шапка. Ан, это не только ветер. Это — суховей, жар, удушье. Дыханье смертное из преисподней. Наказанье божье — вот что означает чамра. Зачинается она завсегда перед самым рассветом. А как ветер сей зловредный стихнет и наступит полное и молчаливое безветрие, египетски темной и душной ночью вдруг поворачиваются флюгера на башнях кремля. Сие есть явь великая и пророческая. Ровно в полночь, сами по себе, без ветра вдруг заскрипят флюгера. Случается это только в високосном году, а ночь эта никому не известна. Тому, кто услышит, как в ночи проскрипит флюгер, будет пророческое видение.

Аминь! Теперь ступай вниз. Слезай, слушай с земли, как я творить глас божий стану.

Конечно, с колокольни Гошка не спустился, зная, что, оттрезвонив положенное, старик опять заговорит с ним как с равным.

Звонарь резко бросился грудью вперед, словно упал навстречу ветру. От этого его движения било «Кампана» ударило о край колокола. Все содрогнулось на звоннице, Гошка тоже вздрогнул и испуганно отпрянул к оградке. Какая-то незримая волна сотрясла все его тело и, властно подхватив, понесла за собой. Этот торжественный рев меди воспринимался не ушами, а всем существом. Казалось, гудело все: и церковные купола, и небо, и земля, и где-то между ними растворился Гошка и, оглохший, витал вокруг колокольни вместе со вспугнутой стаей голубей.

Вслед за главным колоколом ударили средние и мелкие. Полный звон, праздничный звон, подхваченный ветром, полетел над городом.

Освоившись, мальчик опять боязливо выглянул за ограждение колокольни. Поначалу город показался плоским и серым. По форме он напоминал тарантула, раздавленного у дороги. Дорога была большой и вечной. С незапамятных времен ее называли Волгой. Волга лениво катилась к морю, чтобы навсегда потеряться в нем.

— А пророческое видение какое? Про чего оно? — спросил Гошка, когда звонарь присел отдохнуть.

— Расти большой, — узнаешь! — ответил старик. — Многое вашему брату откроется. А познавши, не впадите в уныние, ибо много знающие скорбны.

Звонарь Илия был одним из тех