Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Стоп! Что за редкое слово «замло»? Не ищите его в словарях, но не я его придумал, слыхивал я его и в Царицыне, и в Самаре, и в Нижнем Новгороде, и в других волжских городах. Встречалось оно и в литературе двадцатых, тридцатых годов. Дело в том, что именно в то время свалилось на отечество наше множество уродливейших словосочетаний, аббревиатур, песен и даже новых имен для младенцев. Ходил анекдот, в котором одного заместителя командира по морским делам сокращенно называли «замком по морде». Вот и «замло» — заместитель лошади, из этой же оперы. Но это уже не анекдот, а сущая правда.

И приведенный выше иронический гимн — тому фольклорное подтверждение. Нет, до рикшей в России не дошло. Но вплоть до войны и даже после нее у любой пристани, на вокзале, на базарах стояли вереницы людей, впряженных в маленькие двухколесные тележки.

Так чему же удивляться, что Лева поначалу избрал для себя такое доступное занятие? Милостыни он не просил и надеялся ручным извозом заработать на лошадку и стать извозчиком. Но помог случай.

С городской живодерни, находившейся по соседству с собачьим бугром, сбежал жеребенок-стригунок со сломанной ножкой. Судьба свела два совершенно одиноких и никому не нужных существа. У Левы была хоть какая-то полуподвальная комнатка, у жеребенка ничего не было, кроме огромных глаз, умоляющих почти по-человечески о снисхождении. Измученный болью, голодовкой, беспомощностью и страшным предчувствием, этот жеребенок попытался удрать от человека. Ну, да на трех ногах далеко не ускачешь. И когда Лева поднял его, как ребенка, на руки и понес к себе в жалкую лачугу, жеребенок брыкался, жалобно ржал, а потом утих.

Целый год жил человек в одной комнате с жеребенком, целил и сращивал сломанную ногу, кормил и поил его и — что поделать? — выносил навоз. Лошади, умницы животные, легко поддаются дрессировке и отлично понимают людей. И, наверное, у Левы не было лучшего внимательного и молчаливого собеседника.

Нетрудно представить себе, как жеребенок лежит на соломенной подстилке, с шелковистой гривкой, с белым пятнышком на умной мордочке, весь ухоженный, сытый, и благодарно шевелит губами, слизывая с огромной теплой ладони человека сладкую курагу. А полоумный Лева рассказывает ему о многострадальной судьбе армянского народа, разбросанного по всему свету.

— Что ты знаешь, дурачок, о нас, армянах? Ничего. Вах, как нехорошо ничего не знать. Царь древности Арташес был большим забиякой. Да? Он правил целыми народами. Историк Евгар считает, что самый знаменитый буржуй и богач древности Крез попался в плен не к царю Киру, а к царю Арташесу. Ах, как давно это было, а я все помню. За целых два века до христианской веры Арташес решил... Ты слушай меня. Слушай...

Жеребенок благодарно чмокает, на дворе мороз с ветром и пылью, а Лева, поглаживая по шее своего питомца, продолжает:

— Ах, как было много войн, побед и поражений. Уже много-много столетий наш народ расщеплен, разобщен, разодран в клочья. Он живет во многих странах мира группами, поселениями, колониями. Может, Геродот был прав, называя армян «раной мира».

Вскоре привыкшие к разным чудачествам жители восточной Пальмиры увидели еще одну диковинку. Выросшего и окрепшего жеребенка Лева запряг в самодельную телегу. Уже не замло, а кустарь-одиночка, практикующий перевозку музыкальных инструментов, предстал перед фининспектором.

И этот жалкий, грошовый счетоводишка из бывшей частной конторы, воздвигнутый на недосягаемую инспекторскую высоту, начал орать:

— Не валяй дурака! Не на дурака ты нарвался. Это что — конь? Коняжка, лошаденок, да? Это один лошадиный сила! Не разрешаю! Вступай в артель, если какой-нибудь артели нужны полусумасшедшие извозчики, который кормят лошадей курагой...

Впрочем, артель нашлась.

Левина «лошадиная сила» попала к другому хозяину, который считал кнут действеннее лакомства. Леве же досталась кобылка игривая и ленивая. До этого она целый год отравляла жизнь цирковому дрессировщику, и он, себе в убыток, продал ее за несносный характер. Привыкшая к хорошему уходу и артистической жизни, она, попав в оглобли, сейчас же взвилась на дыбы.

Малость помаявшись с артисткой, Лева сумел ее объездить. Однако время от времени, вспоминая о своей цирковой молодости, кобылка начинала выделывать разные каприоли, кокетливо виляла бедрами или грациозно раскланивалась после очередного взбрыкивания. Рояль при этом тренькал и позванивал, зеваки хохотали, а Лева принимался угощать артистку курагой.

Был ли он сумасшедшим? Не знаю. Он отличался чудачествами еще в детстве, в доме богатых родителей. Может, его детский протест был направлен против репетиторов и нянек, приставленных к нему, или против школьных программ, а возможно, он был и просто не согласен с окружавшим его миром — кто знает? Родители приходили в ужас от его проделок и нанимали еще одного наставника.

Несмотря на «придурь», он с отличием окончил гимназию и был принят в университет в другом городе. После второго курса он вернулся домой, обрезал тулью у модной шляпы, засунул за ленту лапу от дохлой вороны и вместо гвоздики в петлицу вставил ветку полыни. Кто был глупее — ржавшие над ним молодчики с Ослиного угла или он? Он нес свою шляпу так же гордо и невозмутимо, как эти ослы носили цилиндры и трости с дорогими набалдашниками. Им нравились гвоздики, ему — полынь. Но гвоздики были нормой, а полынь — протестом и юродством. Почему? Было нормой поведения унаследовать родительское богатство и приумножать его всеми правдами и неправдами. Было нормой носить золотой перстень, а он запулил его в тухлую воду Варвациевского канала. Он еще до революции отказался от богатства и, сняв комнату в полуподвале, приладил под окном вывеску с цитатой из библии. Вывеску сорвали, а бывшего студента попытались сплавить в желтый дом, но воспротивились врачи-психиатры, и он целыми днями просиживал в библиотеке Петровского общества, отыскивая в старинных фолиантах что-то нужное только ему.

Мир и его старая, как кляча, история знавали и до Левы подобные аналоги. Он не стал жить в бочке и катать ее перед собой, как это делал Диоген, бывший некогда оратором и борцом с Филиппом Македонским, он просто не завидовал тем, кто жил лучше его, и посильно помогал тем, кто жил хуже.

На работе он был одет буднично и бедно. Распрягая лошадь, он запрягался сам: надевал на себя какой-то долгополый и широченный архалук, весь обвешанный сверкающей продукцией монетных дворов многих стран мира.

Ни назвать, ни перечислить все эти бренькающие, тусклые и сверкающие цацки теперь невозможно. Никто из власть имущих за всю бытность людского рода на земле не успел за жизнь навешать на себя