Часы деревянные с боем - Борис Николаевич Климычев

На крупных станциях наш вагон снова переполнялся так, что казалось — лопнет по всем швам. Потом постепенно становилось свободнее. Последний день пути я почти ничего не ел и очень обрадовался, когда увидел маленький вокзальчик и вывеску с надписью «Боровое».

Быстро прошел я по тихой длинной улочке к сопкам.

Вот они сосны, корни которых наполовину высунулись из песчаной почвы, шиферная крыша, вместо забора — плетень. Сколько я здесь ни был, а все осталось по-прежнему. Только Софрона и тети Шуры нет, а бабушку я сейчас увижу.

Я пролез между жердями и увидел на дверях большой висячий замок. Я остановился в растерянности, и тут из соседних домов повыскакивали женщины, и все — ко мне.

— А Софронихи дома нетути! Она в мангазею побегла!

— К нам заходить, обождить немного!

— Софрониха прибегить сейчас!

Зачем они бабушку Софронихой зовут, когда ее фамилия Коруна? Правильнее было бы ее Корунихой зваль. Видно, из уважения к Софрону.

Вон и бабушка Мария Сергеевна из-за угла показалась. Пролезла сквозь жерди, меня сразу увидела и ничуть не удивилась, просто протянула мне руку и сказала:

— Ну, здравствуй, внучонок!

Никаких поцелуев, объятий или других нежностей — суровая, как моя мать. На ней длинное допотопное казачье платье, кирзовые сапоги, шагает твердо, словно строевой солдат.

Мало того, что даже не заплакала, не спросила, каково мне после дальней дороги, еще и топор мне в руки сунула:

— Вот хорошо, что мужичок приехал, поколи-ка там чурочки на растопку.

Я колол, она из ларя в ведро угля набирала. Это, видно, в честь моего приезда, потому что с ларем рядом целые штабеля сушеных кизяков лежали. Вбежал с дровами в дом, она у меня их приняла и сказала:

— Ты стой там, у порога, не двигайся!

Она печь раскочегарила, вода в большом котле моментально булькать начала. Бабушка успевала и уголь подбрасывать, и тесто месить, «крак» — яйца раздавливала, в тесто выливала, р-раз — тесто разделила на несколько полосок, хлесь — они все в каральки завились, дзень! — сковорода в духовке. Бабушка обернулась.

— Раздягайся!

Снял кепку, телогрейку, хотел на вешалку повесить, а она:

— Ку-да! Я те дам! — Взяла кончиками пальцев мою телогрейку и в котел — бух! Снова: — Раздягайся!

Вот привязалась!

— Кому говорю? Долго ждать?!

Отвернулся, снял трусы, она их тоже в котел отправила, насыпала в воду что-то белое, пояснила:

— С хлоркой уварится, ото будет суп!

А стежонки мои стоптанные, в грязи, взяла и прямо в топку, в огонь кинула. В чем я теперь ходить буду? Могла бы тоже — с хлоркой...

Бабушка успокоила:

— Старые сапоги тебе выдам. От тех стежонок только срам, у нас никто такого по станице не носит... Письма-то от отца так и не было?

Я рассказал, что на все наши запросы пока отвечают, что отец пропал без вести. Мы надеемся на лучшее, но от тревожных мыслей давно житья нет. Мать к тому же заболела, расстраиваться ей нельзя. А как не расстраиваться? От отца известий нет. Дядя пишет, но очень коротко, как Суворов.

Бабушка усмехнулась:

— Петро не писучий, он деловой.

Она, показала мне газету «Красная звезда», в которой написано, что военный хирург Софрон Сергеевич Сергеев провел уникальную операцию — залатал раненому бойцу череп металлической пластинкой. На Софрона это похоже. Не зря он так предан своему делу. Ну, а тетя Шура, конечно, ему помогла, она же вместе с ним на фронт отправилась.

Я спросил, как Пеструха доится. Мария Сергеевна вздохнула:

— Отдала я ее, Пеструху-то... в фонд обороны...

Бабушка говорила, но успевала между тем и каральки стряпать, и мое белье стирать. То что-то в ступке толчет, то в кладовку метнется, зафыркавший чайник с плиты снимает, сахар в вазочку сыплет.

В дверь постучали.

— Обождить! — крикнула бабушка. Достала из сундука старое платье и сунула мне: — Одягайся!

Мальчику, почти мужчине, в платье щеголять? А бабушка сама на меня его надела, протянула мои руки в рукава. Я сказал, что оно мне длинно, она набрала в рот иголок с шишечками на концах и раз-раз но одной их изо рта мечет, платье подкалывает.

— Ото ж франт нашелся, впору ему требуется!

Я засомневался, что какая-нибудь из иголок мне в тело вопьется, а она:

— То не иголки, то англицкие булавки... Заходить!

Вошла