Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Уж не во сне ли приснилось Гошке, что прямо напротив города на косе, именуемой пляжем, выметали эллингские рыбаки семисотметровый невод. Быстро управились с заметом без метчиков, на весельных лодках, и рады, что невод ровно пошел, а взялись тянуть его — и стоп! Глотку надорвал артельщик, мыкаясь между пятным колом и тяговым урезом, но — погоди, не спеши. Так и не хватило силешек вытянуть невод из воды. Битком был он забит сельдью-черноспинкой, или бешенкой, как ее в старину величали.

И впрямь бешеная рыба. Собиралась она в огромные многотысячные косяки у морских кос и осередков и, выждав до нужной ей поры, мчалась до самого Саратова на нерест. Шла она верхом, плавом. Играла и серебрилась река от этих косяков, шест втыкали меж рыбьих спин, и он плыл, как флаг по воде.

Как-то, рассматривая небольшой этюд художницы Веры Хлебниковой, в квартире ее сына художника Мая Петровича Митурича, поразился взрослый Потехин отнюдь не цветоемкости этого полотна. Бедненько как-то все, беловато. Чуть с серебринкой глядится Волга, и не поймешь сразу, блики это на воде или спины рыбин поблескивают. А потом, прищурившись, как от солнца, он даже отпрянул от картины...

Да, так тогда было! Не в воде, а в серебристом косяке отразились и небо, и солнце, и весь сущий над Волгой мир. Без пестроты и игры красок сумела художница передать эту наполненность, эту щедрость, изобильность реки. Значит, не один Гошка запомнил такое, она, художница, много старше его и силой таланта сумела остановить мгновенье, сохранить его до дней нынешних, и это казалось видением, повторить которое уже невозможно.

Только в середине прошлого столетия стали брать эту рыбу в посол, а то и за рыбу не считали — валили в жиротопки, гнали из нее жир. Вот уж где богу свечка-то была! В 1853 году Карл Максимович Бэр научил купчишек голландскому способу посола, и немалые миллионы подзарабатывали на своих промыслах те, кто был посообразительней да порасторопней. И отечеству продукт отменный поставлялся. И на Брянщине, и на Рязанщине отдавали дань каспийской селедке, уминая ее с разварной картохой.

Смотались мужики на лодках на Пролетарскую ватагу, пригнали с баркасом три прорези живорыбных и начали огромными сачками-зюзгами переваливать рыбу из невода в эти прорези. Подтянут урез неводной, подобьют мотню и опять переливают в прорези.

— Сколь же мы нынче квартальных планов-то загребли, — потирал руки довольный артельщик. — Тоська-приемщица и за ночь не управится квитанции нам выписать.

Было дело. В иную пору схватится Потехин за седую башку и взвоет от недоумения — зачем, по какому такому мудрому замыслу потребовалось квасить отличную речную рыбу в томате? Выпаривать ее в автоклавах, обезжиривать в жаровнях, гадить, мешая с горохом и морковью? Все само по себе и по отдельности хорошо. Но сколько лет загоняли рыбу в банки на комбинатах, усложняя себе жизнь, удорожая себестоимость, а народ тосковал по необразованной, нежной в своей грубости рыбе самой элементарной, первичной обработки.

Теперь, слава богу, опомнились, за неимением исходного продукта. Помер, царство небесное, тот артельщик, который за один замет невода два годовых плана выполнил. И вместо ста восьмидесяти рыбозаводов сопят себе полегоньку четыре комбината, гонят, не поспешая, кильку всмятку и кильку вприсядку.

Не вдвое, а в шесть раз был в том году улов больше нынешнего, и ничего не проквасили, не протушили, все сохранили только с помощью льда и соли.

Спросил недавно Гошка у одного молодого технолога:

— А что такое тарама[9]?

Пожал технолог образованными губами и промямлил презрительно: «Какое-то варварское наследие технологии каменного века». Так, так. Все верно. Но не застал он, молодой губошлеп, тарамы, не едал ее.

Тарама-то бедой пахла. Под суд за тараму шли. Когда зашивались на рыбозаводах, не хватало посольных емкостей, когда создавалась угроза протушить улов частиковой рыбы, тогда в Госрыбтресте это опасное слово «тарама» и начинали произносить шепотом. Потом шло распоряжение Пролетарскому, Буденновскому, Крупскому рыбозаводам и бывшему Масловскому заводу выделить дополнительно баб-резалок и тару для тарамы.

В былые конкурентные времена проще поступали промышленники: «Вали ее, воблу, к чертовой матери, в ямы, закапывай землей. Пусть протухнет, пропадет добро, но цену на рынке занизить не дадим».

Случалось и по-другому. Ежели начинало загораться живье и обрабатывать его не успевали, пороли резалки леща и воблу, вынимали икорные ястыки и складывали в бочки. Соли крепче. В корень, внасыпь соли — не пропадет товар. Потом кипятком ошпарят добрые люди тараму, и опять же с картошкой и слопают на здоровье. На безрыбье и рак рыба.

Разок погорел и Гошка на тараме, ну да, ладно, все давно забылось, а глянь, и впрок наука пошла.

Старший пионервожатый Венка — заводила и зачинатель всех отрядных дел — долго уверял директора рыбозавода имени Крупской, что помощнички не подведут, а порядок и дисциплину он обеспечит такую, что все довольны будут.

Директор — человек пожилой, мудрый, по возрасту ему в сыновья годились не только помощнички, но и сам их предводитель Вениамин Павлович, — сомневался и переспрашивал:

— Говоришь, не подведут? Так ведь малы больно твои промокашки! Ты мне напираешь на старшие классы, какие они старшие, если в четвертом классе учатся? За этой публикой глаз да глаз нужен. Ну, допустим, на плот я их не пущу, от греха подальше, но и на берегу... Сорвется какой-нибудь с вешалов — руки, ноги поломает. С меня спросят — куда, старый дурак, глядел?

— Кто? Они сорвутся? — возмущался Венка. — Да это обезьяна сорвется, а мои орлы на зубах, но повиснут.

— Вот, вот, — соглашался директор, — а нас с тобой рядом с ними повесят на провялку.

— Да все мы гайки великой спайки одной трудящейся семьи! — восклицал Венка с пафосом. — Вы — шефы, мы — подшефные! Ваш завод носит имя Надежды Константиновны Крупской! И наша школа носит ее имя. Загоним в клизму капитализму! Мы — молодая гвардия рабочих и крестьян!

— Это ты гвардия, а они — цыплята, опята, соплята, им до гвардии-то еще расти и расти. Как бы нам с тобой не влетело за несовершеннолетних.

— А мы по принципу добровольности будем отбирать ребят. Девчонок совсем не возьмем: сорок богатырей, четыре учителя и ваш представитель — углядим.

— Нет, дорогой, спасибо за заботу, за помощь, но не могу. Семиклассники у меня работали хорошо. Вагон воблы нагрузили, а твои богатыри малы еще — совсем мелюзга.

— Вам просто лишней каши жалко для юных пионеров, — пошел вожатый с последнего козыря. — Жалко детей покормить, так и скажите.

— Ты мне демагогию не крути, —