Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Отдельные накладки, конечно, были: кто-то палец занозил о сухой плавник воблы, кто-то штаны порвал, а Ибрайка — первый помощник Вениамина Павловича — кому-то в ухо съездил за непослушание, — но все это пустяки — к обеду молодцы обобрали все верхние ряды салмаков, отсортировали воблу, все проделали как положено и строем проследовали в столовую.
И теперь Гошка этот обед помнит. Хлеба к нему, конечно, не мешало бы, но где его было, хлеба-то, взять? Ладно, обошлись ухой, отварной тарамой с картошкой, и даже крахмального, мутного и подслащенного сахарином киселя отжаловали по стакану на каждую богатырскую душу. После обеда сам директор завода пришел в столовую, всякому и каждому руку пожал, поблагодарил за шефскую помощь, обещал в райком комсомола сообщить о трудовом энтузиазме пионерского отряда имени Крупской, пригласил всех после работы в заводской клуб на специальный, бесплатный киносеанс фильма «Человек из рубки коммунизма» и, обращаясь к вожатому, объявил, что сейчас разрешается часовой перерыв на отдых.
Лучше бы тот перерыв и не объявляли. Всех перевезли на баркасе «Первый» на ту сторону реки Болды, в некогда знаменитый болдинский лес, порезвиться на травке, а Потехин на баркас опоздал. Все попали на остров, а он — нет. На нет и суда нет, как бабка говорит. Пошел Гошка бродить по заводу, все же интересно разглядеть, что к чему. Вот подошел баркас с двумя затонувшими баржами, одни борта сверху, как только совсем их по пути не утопили? Оказалось, это не баржи, а дощаники. Борта и днище у них специально прорезаны, в прорези-щели вода свежая наливается, или циркулирует, как приемщик объяснил. В прорезях на завод доставляют рыбу-живье. А еще есть рыба-свежье, а еще есть рыба-охлажденка...
Много всяких «а еще...» узнал Гошка, пока добрался до навеса, под которым сидели верхом на скамьях в клеенчатых фартуках и нарукавниках бабы-резалки. Совсем как всадники на конях. Схватив большого сазана, сильного и извивающегося в руках, они ловко тяпали его чакушкой по хрупалке и, очакушив рыбину, пластовали от махалки до башки. Короткие и широкие ножи сверкали в их руках, как сабли.
Долго глядел Гошка на эту их работу, что-то сравнивая и прикидывая в уме. Потом подошел с опаской поближе к одной из скамеек и прислушался. Так он довольно долго стоял, склонив малость голову, пока одна веселая и такая же конопатая, как он, девка не закричала ему:
— Чего уставился, лопоухий?
— А они не стонут, когда ты их режешь?
— Чего? — не поняла девка. — Иди себе по своим делам, а то все штаны в крови да в слизи измажешь, она тебе, мать-то, тогда задаст.
Гошка послушался совета, тем более что он уже где-то успел забрызгать рыбьей кровью коленку, но, выйдя из-под навеса, он еще раз оглянулся на чан с кровавым пластом и подумал: «Почему же мне не страшно смотреть, как режут пополам живую рыбу? И вроде даже и не жалко ее. Почему? Наверное, потому, что она не кричит, не стонет, а только молча извивается в руках своих мучительниц. Вот если бы кота Томку заживо начать резать, небось, как бы он взвыл и начал царапаться. Наташке хотели зуб сверлить, так она так разоралась и руками и ногами дрыгала, головой трясла, вся извивалась, как сазан, и от нее все врачи разбежались. Зуб остался непродырявленным. Небось ей по хрупалке чакушкой не стукнули. А у рыбы ни рук, ни ног нет, одна махалка, и отбиваться нечем.
Потом Гошка зашел в солильное отделение, там тоже стояли деревянные, окованные железными обручами чаны с икорными ястыками частиковой рыбы. Два солильщика, подхватив на деревянную широкую лопату груду смешанной с селитрой соли, раскидывали ее веером и принимались равномерно размешивать верхний слой икры. Тут Гошка спохватился, что пора вернуться на плот, наверное, ребята уже вернулись с острова.
Для удобства работы посольные чаны были вставлены в круглые прорези в полах, и борта их выступали не более чем на полметра. Над каждым чаном лежала широкая доска-сороковка, по которой ходили солильщики, разбрасывая соль и размешивая ее. «Надежная доска, — смекнул про себя Гошка, — вон какого мужика выдерживает и только едва прогибается, а меня и подавно выдержит». И он сначала робко, а потом смелее пошел по доске поперек чана, полного доверху. На середине он малость попрыгал, доска послушно и приятно пружинила под ногами, и Гошка подпрыгнул повыше, но поскользнулся и, не успев даже крикнуть, угодил по грудь в соленую кашу.
Поняв, что он не дотянется рукой до доски, Гошка заорал во всю мочь, но с перепугу у него перехватило горло, и он только промяукал еле слышно: «Ау-яу». Штаны и рубаха быстро намокли и потянули его вниз сильнее. Он попробовал поплыть, как по воде, но едва сумел с усилием вытянуть руку из вязкой, тягучей массы. Его, как в топком болоте, утягивало вниз, и уже у самого носа, как поплавок, торчал попавшей с икрой вместе вобельный кутырь — воздушный пузырь. Стараясь раскинуть руки и болтать ногами, малый заорал погромче, но и опять никто его не услышал. Он закричал еще, все пытаясь выбраться из тарамы, чтобы хоть как-то ухватиться за единственное спасение — доску, но дотянуться до нее не смог.
Где-то рядом разговаривали и покрикивали солильщики, плескалась вода, которой смывали пол из брезентового шланга, даже слышно было, как бунькал баркас, стоявший у плота завода, и никому никакого дела до Гошки, который боролся из последних сил, все больше увязая в клейком и тягучем тесте тарамы.
Теперь-то Потехин задает себе вопрос: забраковали бы целый чан готового товара, если бы он захлебнулся в нем? Посол крепкий, вытянули бы зюзьгой Гошку, и пошла икра к потребителю, который так и не догадался бы о некоторой добавке специй.
Когда кто-то из рабочих, случайно проходивших мимо крайнего чана, услышал щенячье повизгивание и полухрип, он и глазам своим не поверил, увидев увязнувшую чуть не по ноздри мальчишескую голову.
Когда Гошку на сетчатых носилках отнесли на плот, раздели и обдавали водой из шланга, он орал и подпрыгивал, уворачиваясь от струи. Кто-то сказал:
— Так бы и орал, дурак, когда в икре сидел. А то булькал сам себе под нос.
— Ничего, — сказал Гошкин спаситель, — он теперя соленый, дубленый, в тузлуке
