Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

на фоне белых, тугих облаков. И не задрожат плечи у бабушки Саши, а устало присядет она на пенек и молча поплывет вслед за белыми тугими облаками. А дочь будет дергать Гошку за клетчатую рубашку и ныть: «Ну, идем, идем! Ты же обещал показать, как земляника растет...» И уж не реальным видением, а мечтой представляется Потехину, что уцелеет хотя бы красная тропинка и будет он тащить по ней внука Алешку, и внук будет замахиваться палкой, а потом, взяв ее на изготовку, серьезно пообещает: «Стой! А то как дам из автомата!»

...Пешее сердце всех моих лесных предков.

...Пароход давал обгонный гудок, и Гошка метнулся на палубу, а бабка все перебирала свои скудные дары и все вздыхала: «Им бы хоть одеялку отжаловать али пару наволочек, а и у самих-то дыра на дыре...»

2

Это потом будет Потехин листать страницы волжских путеводителей и лоций, читать рекламные проспекты прошлого века, рассматривать старинные фотографии, восстанавливая в памяти былые впечатления, сравнивать их, а тогда он был просто памятью, губкой, все в себя втягивающей без отбора и смысла.

«...Пароходы скорой линии, как всегда, — украшение Волги, ее мундир, главная связь на реке, носители европейского начала, представители цивилизации и государственности. Самые важные по количеству ценностей и весу — нижние два этажа, но они больше молчат, а форс, как всегда бывает, делают верхние этажи. Первоклассные пассажиры фланируют и зубоскалят, помощник капитана в белых штанах кланяется пристаням и кричит: «Отдай кормовую!»

Они мало изменились, каютные пассажиры волжских кораблей. Время и бури над Россией только пригнули их, сузили пошиб. Вместо крупного купца потребляет буфетную стерлядку нэпман — существо замкнутое, не болтливое и слабо выявленное.

Генералов с белыми подусниками сменил крепкий, пожилой военспец, и лишь легкокрылый феникс из пепла старого мира, мотылек-актер, душка-актер, птичка-актер, герой-любовник, уцелел невредимо, орет на официанта за теплое пиво, щебечет сомлевшей астраханочке полуприличные стихи, несет околесицу о своих былых триумфах, о золотых портсигарах, о корзинах цветов. Персы с грустными глазами все по-старому порочно и детски улыбаются на женскую публику. Они едут на ярмарку и везут горы сушеных фруктов, сабзы, кишмиша, урюка, кураги — чувствуют себя уверенно и только чуть беспокоятся насчет валюты».

Помнит такое Гошка? И да, и нет. Но что-то смутное насчет актера-душки, впрочем, может, и не актера, а просто «мотылька» с белым галстуком и в канотье, в туфлях «шимми».

Вот матроса Михеича в кожаной фуражке — это он помнит. Его надо побаиваться. Он уже два раза крутанул Гошку за ухо. Другой бы завизжал на всю палубу, а Гошка стерпел — не крутись на опорах тента волчком, не изображай из себя карусель.

Михеич только к маме относился благосклонно, а к бабке он тоже разок придрался, когда она, по простоте душевной, пригласила к себе в каюту на чай какую-то владимирскую старуху-землячку. Бабка, задрав три юбки, достала из тайника билет с голубой полосой и гордо поднесла его чуть не к самым усам матроса, но тот, и не глянув на билет, отрезал:

— Тебя-то я, Фекла, приметил, а эта панева дырявая куда прет? Ея билет покажь!

— Сам ты Фекла, — огрызнулась бабка, — по тебе кувалда в кузнице скучает, а ты тута притулился к золотым перильцам.

Но матрос гостью так и не пустил наверх. Он, очевидно, принадлежал к устоям рухнувшего режима и привык встречать гостей по одежке, а провожать — по чаевым. На современном туристском теплоходе, где ни по штанам, ни по бороде, ни по разговору не отличишь профессора от дворника, плохо пришлось бы старому служаке.

Мама послала его с чайником вниз, к громадному медному кубу, за кипятком. А он вместо этого прокрался на корму, где на мачте подвешена спасательная лодка, где бухты канатов, якоря, ящики и разлюли веселая публика. Никаких там «настоящих артистов» не было. Сидел старик, слепой, но без черных очков, в косоворотке, и, встряхивая седой куделью кудрей, пел. Но не про графа и фиалки. А совсем про другое. Гошка и теперь, полсотни лет спустя, помнит все слово в слово: «Навигация открылась, спекуляция явилась... Спекуляция. Капитан идет в каюту, за собой ведет Анюту безбилетную... Безбилетную. А у Анюты бровь согнута, и при ней икры два пуда, и вся паюсна... Икра паюсна...»

Вот как это было, а не как М. Кольцов вспоминает. И барыню плясал не матрос, а цыганенок, и все ржали, глядя, как он лихо подскакивает на пузе.

А это? «Прославленные Жигули — в сущности, заурядные холмы, бледное повторение много раз уже виденного в разных местах. Здесь же — широчайшая вода под синим небом, африканские пески на много километров, желтое плоскогорье низвергается вертикальными стенами ассирийских крепостей, тонко, нежно обманчивые дюны, величие пустыни без ее тоски. И редким пятном — верблюд, калмык в китайско-готической шляпе, башни-углы буддийского хурула, оазисы лугов. От лугов этих, когда кончается день, несет невыразимо острым духом травы, едва приправленной теплой горечью песка, — никакой фабрике, никакой парфюмерной фирме не подделать этого запаха, расправляющего грудь...» Да, и это было. А как же. Больше того. Жалкие остатки совсем развалившегося буддийского хурула стоят и до сих пор, и плоскогорье низвергается так же — вертикальными стенами, по-нашему — ярами. И сколько их, яров: Черный, Каменный, Арбузный, Пшеничный, Молочный, Грачевский, Копановский, Поповицкий — всех не перечислить. И к судной гордости своих богатств отнесет Потехин знание их наизусть, пожизненную причастность к ним и окаменевшую навсегда любовь к этим плесам Нижней Волги, к ее пустынным берегам.

И, конечно, главная мечта, глубокая, на всю жизнь, до дня нынешнего, это — капитан Бармин. Не помню имени и отчества (врать не хочу), Бармин родом из села Бармино. Бармин — величественный, барственный, всемогущий и всезнающий, не капитан, а бог, ну, не бог, так божество. Медлительное, степенное и подмигивающее, добродушное и непререкаемое божество.

Вот он выходит из своей каюты в белоснежном парадном кителе, в форменной фуражке, пять золотых звезд-пуговиц сияют и излучают свет власти. Гошка норовит нырнуть за дверь, скрыться, не попасть капитану на глаза. (А вдруг он видел, как Гошка забирался почти на последнюю ступеньку лестницы, ведущей на капитанский мостик? Той лестницы, у которой — «Посторонним вход воспрещен!»?)

Увидев расфуфыренную, завитую крестную Марию Димовну, идущую навстречу капитану, Гошка ныряет ей за спину. Капитан галантно целует ей ручку и приглашает с собой подняться наверх, на мостик, и, заметив Гошку, благосклонно треплет его по вихрам и басит тоже весьма добродушно:

— Ах, вот этот пистолет и есть ваш крестник. Ну? Что же, чуть постарше его я