Жаворонки над Хатынью - Елена Кобец-Филимонова

ходить к деду Карабану. И медку у него поешь и чего только от него не услышишь! Лучшего рассказчика не найдешь в Хатыни. А медок у деда Карабана самый пахучий, ни у кого такого нет во всей округе. Целый городок пчелиный у него. И пчелы особые, не такие, как у всех. Карабан говорит, что его пчелы не на всякий цветок сядут, только на клевер да на липу, потому что знают: цвет клевера да липовый цвет самые благородные, самые целебные. Может, это дед Карабан научил своих пчелок только с этих цветов мед приносить? Ведь когда ни придет Лёкса к деду, видит, как тот все ходит по улицам своего Пчелингородка и, наклонившись к ульям, говорит и говорит что-то тихонько и ласково, а глаза его при этом как-то странно светятся, а пчелы вьются вокруг него, жужжат ему что-то в ответ в самое ухо. И ни разу не было такого, чтобы хоть одна пчела ужалила своего хозяина. Видать, любят пчелки старика за его ласку и заботу. А дед Карабан очень заботился о своих питомцах: то улей поставит новый, то старый, еще пригодный, починит. Живут они дружно, что и говорить! Сколько раз Лёкса с завистью наблюдал, как старик, даже не прикрыв лицо сеткой, свободно разгуливает между ульями. А вот Лёкса боится подходить туда. Однажды попробовал, да... вспоминать неохота. Три дня после этого мать ему холодные примочки прикладывала - так пекло щеку! А раздулась до того, что и на улицу не выходил, боялся: ребята засмеют! Не знал Лёкса простого секрета: дед Карабан, прежде чем идти к пчелам, листом волчьей ягоды лицо и руки натирал. И ползают тогда по лицу его пчелы, а не кусают, потому что нравится им этот запах. А от Лёксы тогда мылом пахло. Не понравилось им Лёксино мыло, вот и ужалили его.

- Не забудь же меду! - кричит Адэля вдогонку сыну, который уже скрылся за углом соседней хаты.

- Не забуду-у-у-у-у! - отозвался Лёкса.

Вдруг из-за сарая замурзанным колобком выкатилась Зоська и заканючила:

- И я пойду-у-у!

- Иди! - сказала Адэля.

И Зоська побежала следом за братом.

Карабан сидел на пороге хаты и плел из лыка корзину. Угостив детей медом, он вновь принялся за прерванную работу. Вдоволь налакомившись медом, Зоська ушла. А Лёкса, примостившись на бревне, что лежало под стеной Карабановой хаты, надеялся услышать какую-нибудь новую историю. Карабана медом не корми, а дай поговорить. Причем любит, чтобы его слушали, не перебивая. Лёкса оказался самым понятливым, самым терпеливым слушателем. И потому Карабан любил, когда мальчик приходил к нему. И Лёксе нравилось слушать хрипловатый голос старика под монотонное жужжание пчелок, летавших над садом. Усядутся, бывало, старик и мальчик в тени под грушей, и так хорошо им обоим! Карабан рассказывает, а Лёкса слушает. И Лёксе казалось, что старик знает все на свете! И рассказы его были один другого интересней. А однажды он поведал мальчику о Хатыни и о хатынцах.

- Вот ты говоришь: меня эти божьи твари, пчелки, любят. Да и как не любить им меня! Ты, Лёкса, запомни, и человек так: к нему хорошо - и он тем же красным отплатит. А вот я как вспомню, в те годы, при графе Тышкевиче, уж как он обижал наших людей, как обижал! И отплатили ему люди. Ой как отплатили! Вот послушай. Мне тогда годков эдак восемь было. А вот помню. Такое, брат, не забывается. Жизня наша была не то, что теперя, при Советах. В ту пору, при царе Николае да при Тышкевичах, наш мужик, что пчелка божья, цельный день спину гнул, силы надрывал да все панскую утробу медком набивал. А про баб наших так и сказывать нечего. Хлебнули горюшка, что и говорить! Так вот... земельки тогда совсем у нас не было. А у Тышкевичей из века в век от Логойска и до самых Плещениц - вся земля графская! И поля, и луга, и леса - шагу не ступи! Ни шеста тебе срубить, чтобы стог сена подпереть, ни скотинушки попасти. Лес вокруг - а сами в землянках живем. Что тарантулы, графские люди - тут как тут!.. Так вот. Пошла однажды покойная мать моя, царство ей небесное, по траву для козочек. Нажала серпом травы - да в рядно. Несет, от тяжести пригибается. Трава сочная, болотная. А тут, как из-под земли, лесник вырос.

"Чего это у тебя?" - спрашивает.

"Известно, чего. Трава",- ответила мать моя. А сама ни жива ни мертва от страха.

"Покажи-ка, что это за трава!" -лесник так говорит, будто сам не видит, что трава в рядне, а не что-нибудь.

Скинула та ношу с плеч.

"Где взяла?"

"На болоте".

"А болото чье?"

"Панское".

"А как ты посмела на панском болоте траву жать?"

"А кому она нужна? Не пойдет же пан на болото. Трава бы все равно сгнила",- ответила мать.

"И пусть гниет! Все равно не имеешь права!"

Сказал это лесник, достал из-за пояса топор и давай сечь траву. Всю вместе с рядном и посек. Закричала мать от страха и ну бежать: думала, что вот сейчас погонится за ней изверг и ее еще зарубит. Бежала, не глядя под ноги, да в болото провалилась. Засасывает ее болото, стала звать на помощь. Но не спас ее лесник. Пока добежал, уже булькала болотная жижка над головой бедной моей матери... Э-эх! - тяжело вздохнул Карабан.- Вот такая наша жизня была. Да разве всю перескажешь?

- А что было потом? Что сделали с лесником? - спросил притихший Лёкса.

- Убили его мужики. Злой человек был. Ну, а потом революция началась. Пошли мы леса Иосифа Тышкевича рубить. Терпение у всех кончилось. И не только Тышкевича, а все панские леса рубить стали, имения жгли. А потом как стали нас хватать да в "холодную" сажать!

- И тебя, деда?

- И меня. Потом выпустили. С "волчьим билетом". Документ такой вместо паспорта давали. Значит, на