Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

Подойдя, Кондрашов увидел, что берег отвода со стороны перешейка покатый, а противоположный стоит ровной отвесной стеной. Почему? Он пригляделся пристальнее и заметил кирпичи — большие глиняные блоки, уложенные ровными рядами. Что могло быть: стена, сооружение, игра воды? Он показал берег Ильясу. Тот опустился по откосу, долго разглядывал эту стену и сказал, что не иначе как кладка. Кто и что строил здесь, когда — определить было трудно.

Спустился в промоину и Кондрашов. Перебрался по грязи на ту сторону. Присмотрелся. Достал карандаш, прочистил место казавшегося шва, еще место, повыше — это была кладка. Кирпичи в длину достигали до полуметра. Но почему стена кривая? Может быть, она выложена полукругом? Не просто стена, а стена башни? Показать Капитолине Михайловне, определит. Но она ухватится за находку, начнет раскопки, провозится тут, а когда строить шлюз? Август на исходе, надо торопиться.

— Что ты там колдуешь? — спросил Ильяс.

— Смотрю грунт, — ответил Кондрашов.

Выбрался наверх, соскоблил грязь с сапог. Вспомнил:

— Надо бы пригласить ихтиологов, пусть посмотрят воду, растительность дна будущих водохранилищ, порекомендуют, какую лучше разводить рыбу.

Ильяс покачал головой.

— На тебя отрицательно действуют высокие температуры, мой дорогой, — показал на солнце. — Скоро ты скажешь, что надо на будущем море завести свой военный флот, чтобы отражать набеги соседей. Я уже перестаю удивляться твоей фантазии.

Ветер утихал. Жар обжигал лицо, руки. Кондрашов остановился, приложил руку козырьком ко лбу. На западной стороне степи волшебным видением стоял мираж. Ровной полосой тянулась голубая гладь воды, за нею зелень садов и дальше, утопающие в садах, белые башни и минареты, словно списанные с азиатских полотен Верещагина.

— Смотрите! — показал он Ильясу и инженеру.

— О-о-о! — воскликнул Ильяс. — Значит, сегодня жара за сорок! Весной и осенью миражей не увидишь.

На дамбе было еще жарче. Жар носился в воздухе, шел от бетона, казалось, сама земля пропитана, накалена до такой степени, что скоро по ней невозможно будет ходить.

Вслед за ними от могильников шла Капитолина Михайловна со своими парнями. Они ходили теперь только в трусах и широкополых соломенных шляпах, стали черны до неузнаваемости. Все трое были почти одинаково рослы, одинаково худы, и Кондрашов до сих пор не мог разобрать, кто из них Павлик, кто Петя и кто Игорь.

Ильяс не ошибся в прогнозе, градусник в тени вагончика показывал плюс сорок семь. Смеясь над Кондрашовым, сказал:

— Ты не подумал, что здесь способны вызревать цитрусовые? На территории пионерского лагеря можно бы посадить пальмы, магнолии.

— Они не предусмотрены проектом, — шуткой ответил Кондрашов. — Трест не пойдет на это.

— Ты можешь нажать на трест, у тебя уже есть опыт.

— Это стоит нервов и времени. Особенно, когда встречаешь отчаянное сопротивление бывшего своего друга.

Ильяс немедленно уцепился за слова:

— Я перестал быть твоим другом?

— У нас разные положения по работе.

— Это имеет значение?

— Часто да. Дружба двух однокашников — директоров или дружба двух однокашников — директора и сторожа, которая из них прочнее?

— Ты бросаешься в крайности, — недовольно проговорил Ильяс.

К счастью, подошла Капитолина Михайловна.

Кондрашов познакомил с нею Ильяса и инженера проектного института. Неприятный разговор сам по себе прервался. Пошли смотреть площадку будущего поселка, линию электропередачи. Вернулись усталые, истомленные зноем. Ильяс сказал, что отдохнет часок, отправился в вагончик. Кондрашов пошел проводить инженера.

Уже поставив ногу на подножку Ильясовой «Волги», инженер вдруг словно застыл, потом обернулся к Кондрашову:

— Вспомнил!.. Вы про дамбу обвалования говорили. А что если ее сделать взрывом? Понимаете, взрывом! Пять минут, и дамба!..

Кондрашов хотел ответить, что взрывом ничего не сделаешь, перемещение земли малое, а длина огромнейшая — более двух километров. Но инженер уже нырнул на сиденье.

Вечером приехали строители: двадцать ребят и мастер Иван Иванович, совсем молодой, почти не отличимый возрастом от своих питомцев, щедро усыпанный веснушками.

Нельзя сказать, что строители Кондрашову понравились. Конечно, на безрыбье и рак рыба, да радости от того мало. Будут возиться со сборкой каждого дома по месяцу, как раз до зимы два-три дома соберут.

Весь вечер бродил Кондрашов, не зная, отчего настроение то портилось, то временами было вроде бы и ничего. Рылся в мелочах: жаркое на ужин было недосоленное, Ильяс будет торчать несколько дней, последним рейсом Папин вернулся выпивши, — за рулем, в такую жару!.. Но все это была разменная монета, не делавшая душевного состояния.

И понял наконец: обещал жене домой приехать! Не поехал. Ильяс тут, табор строителей, завтра рабочий день, хоть и воскресенье, — как оставишь участок? А Саша, наверно, ждет. В следующую субботу он непременно поедет домой.

Мысли потекли ручейком. На следующий год надо вместе отдохнуть. Получает он сейчас достаточно, премирован месячным окладом. Конечно, Саша захочет в Крым. Море, дивные восходы и закаты солнца, не торопиться, не думать о рынке, о стирке, купаться, сколько захочешь…

И снова: отчего Саша была взволнована? Оправдывалась, нервничала, металась. Говорят, часто теща в семье помеха. Но у Кондрашова теща золотая, а тесть — злодей.

Инженер проектного института предложил взрывом переместить землю на дамбе обвалования. Как это может выглядеть: десятки воронок, рассеянные комья земли, пыль над водохранилищем. А потом по воронкам будут ползать скреперы, бульдозеры, как и без взрыва. Нет, не пойдет.

— Ну и Африка у тебя! — вечером говорил Ильяс. Он ходил голый по пояс, с полотенцем на шее.

После ужина Кондрашов ушел спать. Лег в вагончике, но там стояла такая духота, что минут через двадцать голова налилась свинцовой тяжестью. Тогда он вышел, расстелил постель для себя и Ильяса около вагончика. Тяжесть в голове не проходила. Ветер приносил и терял по степи острые запахи неведомых трав, — то горькие, как хина на языке, то терпко дрожжевые, кислые. Один раз внезапно пахнуло морем. Казалось, Кондрашов расслышал плеск о берег, почувствовал соленость прибоя. То пахло хлебом, горячим, свежим, когда его вытаскивают из печи. Потом в запахи степи вошел голос Ильяса:

— Вы удивительная женщина!

С кем он объясняется? Отчего у него такой голос, совсем молодой?

Несколько фраз доносятся глухо. Потом опять голос Ильяса:

— Мы сегодня видели… где был отвод…

— Стена?

— Да. Из больших кирпичей. До дна промоины.

— Стена двора или башни? — это спрашивает Капитолина Михайловна.

— Похоже, башни… полукруглая. Вода обмыла кирпичи…

— Удивительно! Кажется, я отсюда не скоро уеду. Здесь…

Кондрашов не расслышал дальше. Совершенно непостижимо, словно во сне, увидел эти большие кирпичи, увидел башню с узкими окнами-бойницами, зубчатые по верху стены, услышал топот коней и крики всадников. Он был один в поле, у подножья этой башни, ворота в которую уже крепко заперты. Сейчас лавина всадников налетит, сомнет