Гудибрас - Сэмюэл Батлер

Из откровений, потому

Влекомы люди все во тьму.

Иезуиты так, к примеру,

Внедрить хотели хитрость в веру[217],

Чем пуритане англикан

Берут, коль церковь их дурман

Кладёт сонливый на лопатки.

Про клятвы. Все они в зачатке

Двояки. Если клятву дал

Муж раненый, то криминал

Гораздо меньший будет, коль он

Её нарушит, ибо болен.

Так лук натянутый в руках

Ломается, коль силен жах

Пред целью. Тот, кто по охоте

Своей дал клятвы, в здравой плоти,

Их вдруг нарушит коль, – не тот,

Кто воленс-ноленс[218] их даёт.

Как таковая клятва силой

Не обладает, а зудилой

Становится ума, когда

Нарушена лишь. Разве мзда

Положена за то, что некто

Поставил силу интеллекта

Превыше предрассудков? Коль

Нет силы в ней, тогда позволь

Сказать мне, что на то обеты

И существуют, чтобы вето

С души снимать. Коль муж в тюрьме,

С него брать клятвы, кто в дерьме

Находится, не то, что дать их,

У воли находясь в объятьях.

Раввины пишут, что, коль муж

Дал клятву Богу, но свой гуж

Тянуть не в силах, три еврея

Имеют право, слабость зрея,

Освободить его от сей

Тяжёлой ноши. Не еврей

Я, Раф, но целиком за эту

Душеполезную диету.

И разве два святых не то,

Что три еврея, да хоть сто?

Суд совести быть должен признан

Верховным, чтоб на всё сквозь призму

Смотреть её, чтоб каждый суд

В стране согласовался тут.

Пусть ex officio[219] отныне

Уйдут, как глечики на тыне,

Чтоб не наказывать свиней

За их битьё. Судам видней,

Кто сводни, воры и отлыги,

Кто состоит в бесовской лиге,

Кто портера не цедит всклянь[220],

А так их дело, в общем, дрянь.

Суды идут на перерывы,

Когда дела сложны иль лживы,

Так почему бы иногда

Не отдыхать нам от стыда?

Верховный суд решил, чтоб люди

Во фразу ede, bibi, lude[221]

Внесли коррекции, как тот

Или иной судья сочтёт

Необходимым, одевая

Парик свой[222]. Отчего ж восьмая

Из заповедей[223] до сих пор

Им не отменена? Упор

Я делаю на то, что судьям

Заняться стоит словоблудьем.

Если пойдёт и дальше так,

Закон ареной станет драк,

И всяк лепить его решится

По своему подобью. Жрица,

Кто ведьма нынче, так вот воск

Употребляла, руша мозг

Булавками, коль те торчали

Из головы[224]. Пора нам vale[225]

Сказать верховному суду,

Что сеет эту ерунду.

О совести ведь он нескоро

Задумается. Он жонглёру

Подобен, кто добро и зло

Подбрасывает вверх. Зело

Самонадеян, он в бутылках

Нам ветер продаёт. В ухмылках

Лапландских ведьм такая ж суть:

Народ нетрудно обмануть[226].

Фаворитизм, страх, взятки, горы

Монет выносят приговоры

Вместо людей. Как мореход

Менял бы курс, каким плывёт,

Плюя на ветер, так все судьи

Закон меняют, глупость грудя.

При половодье дамб порой

Лишаемся мы, под водой

Оказываются строенья,

Что воду сдерживали. Пеня

С природы невозможна, но

И тирания так же дно

Сухое заливает круто

И все хоронит институты.

Разве не судьи все клялись

Её сдержать недавно, ввысь

Взирая, руку на Завете

Держа? Неужто клятвы эти

Забылись, и теперь любой

Свидетель, даже пусть слепой,

Достаточен для приговора?

Свидетели – часы, что споро

Иль медленно идут, как «тик»

И «так» настроил часовщик.

Коль врёт свидетель, значит это,

Что клятвы, даже коль Завету

Они принесены, суть чушь.

Не настроение ль чинуш

Влияет на вердикт, к закону

Не относясь? Мы безоконный,

Бездверный подвижной костяк,

Не правда ль? Подглядеть никак

В нас невозможно, все секреты

Выбалтываем мы. Заветы

От нарушений клятв, как зрим,

Не защищают. Коль прижим

Людей давать их заставляет,

То это дело всё меняет.

Кто добровольно не давал

Клятв, то́т их и не нарушал.

Понятно это божьим людям,

А злых мы убеждать не будем.

Коль чернь мне не отчистит честь,

То нечего к ней даже лезть.

Честь алхимическую грушу

Напоминает[227]. Коль обрушу

Удар я на стеклянный низ,

Она удержится, что ни с

Одною колбой не случалось.

Но если сверху, даже малость,

По груше тюкнуть, то она

Взорвётся. До́днесь ни одна

Теория не объяснила,

Как так. Но высоко светило».

Тут Ральфо рёк: «Честь – то, чем лорд

Любой клянётся, ею горд[228].

Для всех других она лишь дырка

От бублика, верней подтирка

Иль бородавка, что растёт

На коже. Так наш мнит народ».

«Считай, как хочешь, но для лорда, —

Ответил Гудибрас наш твёрдо, —

Честь это всё. Народ ведь глуп

И тёмен. Самогонный куб —

Предел его ума и знаний.

От порки честь до оснований

Потрясена, но дело тут

В том, Раф, что ты как субститут

Мне послужить спиною вправе».

Ответил Ральфо: «Это даве

Так было, правила могли

Перемениться, сэр. Врали́

(А кто ж другой?) вам подсказали

Такую мысль. В сём ритуале,

Бывало, грешник заменял

Святого. Часто суд вменял

В вину тому, кто чист, другого

Злодейство. Приключилось, к слову,

Такое в Новом Свете. Был

Повешен там старик, кто хил

Был очень, вместо молодого,

Кто кражу совершил. Обновы

Юнца надели на него

Лишь перед смертью[229]. Воровство

Теперь карают так. Иль случай

Недавний. Жил сапожник лучший

В одном из поселений там,

В Писанье силен, в действах прям,

А сапоги тачал такие,

Что все ходили в них, грудные

Лишь дети не носили их.

Так вот сей брат свой гнева вспых

Не смог сдержать, во время мира

Убив индейца. Дорог клиру

Сапожник был тем, что тачал

И многих в вере поучал.

Убил за что? За то, что рожей,

Видать, не вышел краснокожий,

Язычеством уж больно в нос

Всем тыча. И пришёл запрос,

Тут понимайте, как хотите,

От доблестного Туттамитти[230],

Вождя индейцев, что, мол, вновь

Война начнётся, если кровь

Останется неотомщённой.

Ссылаясь на статью закона,

Он требовал чеботаря

Повесить. Рвением горя

Уладить это, но и сына

Не выдавать, пришла община

К решенью: местного ткача,

Кто после мук паралича

Держался еле, вздёрнуть вместо

Сапожника, что в виде жеста

Их доброй воли заодно

И было осуществлено.

Такие там царят разборки,

А вы, сэр, о какой-то порке

Волнуетесь. К ней, в общем, все

Философы (про медресе

Не говорю я даже), в силе

Зло различать, благоволили».

«Довольно, – рёк тут Гудибрас, —

Мне многое ясней сейчас:

Готов на смерть ты, но не спину

Подставить, чтя