Сказки с базаров - Амина Шах
Скорее, чем сказка сказывается, Джо был вымыт от макушки до пят в глубокой цинковой ванне, одет во что ему пришлось впору и доставлен в столовую для прислуги ужинать. Он чувствовал себя маленьким и довольно не ко двору, когда впервые сел там за стол. А Джо, как вы знаете, никогда не жил ни в каком доме, так что он чувствовал себя очень странно в тот вечер, когда его отвели в его темную спаленку, со свечой в оловянном подсвечнике, который он нес в руках, и захлопнули за ним дверь.
Он почувствовал, словно попался в ловушку, и ему захотелось крикнуть: «Пустите меня, выпустите меня в сад!» Но он не посмел поднимать шума в господском доме, так что он дожидался, пока все не разошлись по своим собственным кроватям. Тогда он взял грубошерстное серое одеяло, постеленное поверх деревянной кроватки, и бесшумно прокрался в сад. Там он завернулся в одеяло, лег, глядя на звезды, и наконец уснул под кустом. Утром он встал с самого спозаранка, умыл лицо и руки в озерце и, глядя на усадьбу снизу белоснежной лестницы, алебастровые ступени которой сверкали, как сахарные головы, виденные им в бакалейной лавке, он начал по ним взбираться. Он дошел до веранды и заглянул в дом снаружи. Когда его глаза пригляделись к сумраку в глубине, он стал различать очертания, которые показались ему громадами.
Там стояли высокие серебряные канделябры с восковыми свечами-великанами, вроде свечей с церковного алтаря. Там были яркие китайские вазы, ростом с него самого, с причудливыми драконами и летающими созданиями. Там были занавеси, затканные золотыми цветами, более необычными, чем все, какие он видел растущими в лесных чащах.
Когда он возвращался в комнатку, в которой должен был ночевать, на него напустился дворецкий, сурово его допрашивая: «Где ты был? Что натворил? Ты должен вести себя как прилично, а не как цыган-бестолковщина».
Рыжая Макушка только и мог, что торчать столбом, как вкопанный, вцепившись в серое одеяло.
«Ладно, ну, мчись отсюда. Иди, мойся-одевайся, и чтоб чисто-блисто. Теперь ты станешь работать по-настоящему, как мы все».
Тот первый день работы в кухне господского дома дался Рыжей Макушке с большим трудом. Он ни разу не знал, что это такое, что ему велят найти и подать.
На крючках по стенам висели удивительные предметы, ничего похожего на которые он отродясь не видел, и глаза его делались больше и больше, когда он озирался вокруг. Голова у него шла кругом. К тому часу, как он справился со всеми своими обязанностями, он настолько устал, что на полу своей комнатки и заснул, дожидаясь, чтобы все остальные разошлись спать и он мог выйти и лечь под открытым небом.
Постепенно он приучился делать то, что от него требовалось, но не приручился, как это было надобно от него прислуге. Они, всё больше, ходили задрав носы и с надменной миной и, видно, запросто себя не держали даже друг с другом, хотя, конечно, всякий раз, как им было идти прислуживать хозяйке в жилых господских покоях, они напяливали то, что Рыжая Макушка называл их натянутые лица.
Он всё ждал, что однажды придет навестить его мать и что он сможет отдать ей деньги, еженедельно выдававшиеся ему главным домоправителем. Он складывал их в замшевый мешочек, который держал под деревянной кроватью у себя в комнате. Он надеялся, что заработает скоро достаточно, чтобы купить матери парную серьгу, чтобы она стала как все прочие цыганские женщины и в каждом ухе у нее покачивалось по яркому золотому полулунию.
Миновали дни и недели, а мать всё не шла. Он знал, из того первого путешествия в конной коляске в день своего приезда, что нужно пройти мили и мили по незнакомой местности, чтобы вернуться к себе в краснолесье. Кибитка, где жила мать и вся семья, была далеко-далеко, и вот, он ждал матери, чтобы она пришла к нему.
Быстро сменялись времена года. Рыжая Макушка знал, что год подходит к концу – и всё же он по-прежнему не чувствовал, что когда-нибудь впишется в этот не свойственный ему домашний уклад. Часто бывали дни, когда он был готов убежать, но, куда идти, он не знал. Потом он вспоминал, что дама сказала, что он может вернуться в леса к своей матери в любой момент, как захочет; но он так и не мог собраться с духом попросить об этом.
Однажды Рыжая Макушка вдруг почувствовал, что больше всего на свете хочет повидать мать и братьев с сестрами. Он решился убежать в ту же самую ночь, когда все крепко заснут. Где бы его мать и цыганская кибитка ни находились, он был уверен, что он их разыщет. Он повесил замшевый мешочек себе на шею, спрятал свой перочинный ножик в пояс и вышел в сад. Он дошел до высоких ворот и стал смотреть вверх, приглядываясь, как бы ему перелезть. Только он решил, откуда начать, как раздался хриплый окрик привратника, который делал ему знак рукой отойти.
«Знаю я вас, плутов-цыганят. Убирайся оттуда! Ты чего тут слоняешься в такое время ночи?»
Рыжая Макушка стушевался в сумраке. Теперь не было надежды махнуть через ворота незаметно, так что он стал пробираться вокруг, по внутренней стороне садовой ограды. Только он нашел место, где смог бы уцепиться за шероховатый камень, как услышал рык и увидел двух преогромных псов, бегущих на него. Их огромные глаза-фонари всё приближались и приближались, и утробное их рычание раздавалось всё громче и громче.
Осторожно пятясь задом-наперед, Рыжая Макушка обнаружил себя у подножия разросшегося древнего дерева, ветвями подметавшего землю. Он умудрился взобраться на сук, раскачавшись в воздухе по-обезьяньи, точно, как он, бывало, проделывал у себя в краснолесье. Он перебрался на сук повыше, потом еще на другой, пока не убрался от псов на порядочную высоту, хотя ему было видно, как их острые белые зубы сверкают во тьме под деревом, и слышен их устрашающий
