„...Я вернусь...“ — М. : Искусство. 1993 - Галич, Александр Аркадьевич
Внизу, на воде, пришвартованный к борту парохода, чуть покачивается широкий рыбацкий плот с шалашом, сплетенным из толстых ивовых прутьев.
— Красив, а? — повторяет Лапин и подталкивает локтем ухмыляющегося Чижова.
— Чудо! — говорит Чижов.
Нестратов, лишившийся от растерянности и возмущения дара речи, мычит что-то невнятное:
— Это?!.. Ты хочешь сказать, что это... Мы поплывем на этом?!..
— Именно! — серьезно подтверждает Лапин. — Это, товарищ действительный член Академии архитектуры, называется плот. И потом, на реке не говорят «поплывем», а говорят «пойдем».
— Точно! — произносит появившийся за спиной Чижова курносый матросик и становится рядом с Лапиным. — Эх, и прекрасное же это дело — на плоту ходить. Не трясет, не качает, хочешь — пристал, хочешь — дальше пошел. Жизнь! Конечно, и потонуть недолго, так ведь волков бояться...
— Слыхал? — Лапин смотрит на Нестратова и, перебравшись через перила борта, спрыгивает на плот. — Давайте вещички!
Чижов передает ему гитару, вещевой мешок, апельсиновый чемодан Нестратова, спускается сам и помогает спуститься все еще находящемуся в состоянии столбняка Нестратову.
— Что ж мы имеем? — тоном экскурсовода говорит Лапин. — Мы имеем прекрасный плот с шалашом. В шалаше три великолепнейших ложа. Мое, кстати, крайнее — прошу не занимать! Вот это, — он поднимает рулевое весло, — техническое усовершенствование — рулевое весло. А засим, как уже было сказано выше, не трясет, не качает, ветер, небо, жизнь! Капитан! — хлопает он по плечу Нестратова и подмигивает Чижову. — Можете командовать — полный вперед!
— Артисты! — не то одобрительно, не то насмешливо говорит матросик и осведомляется: — Чалку отвязывать?
— Отвязывай, брат, отвязывай!
Матросик быстро и ловко распутывает чалку, бросает конец Лапину, и плот, подхваченный течением, медленно отходит от парохода.
Чижов подбрасывает в воздух шляпу Нестратова:
— Ура!
Шляпа падает в воду.
Матросик, сложив руки рупором, кричит вслед: — Попутного ветра!
Кама.
Заходящее солнце рябит на зеленоватой воде. Проплывают мимо заводские строения, подъездные пути железнодорожной ветки, нарядная, словно игрушечная вышка спортивной речной станции.
Нестратов в пальто и без шляпы сидит на своем апельсиновом чемодане и молча смотрит вдаль. Чижов возится с рыболовным снаряжением, а Лапин, настроенный благодушно, насвистывает, то и дело насмешливо поглядывая на Нестратова.
— Ваше мнение, профессор? — Лапин заговорщически наклоняется к уху Чижова. — Как наш больной?
Чижов пожимает плечами:
— Процесс развивается нормально. — Подумав, он добавляет: — Но должен сказать откровенно, что идея с плотом — не самое лучшее, что могло тебе прийти в голову. Недурной отдых!
— А твоя дурацкая шутка с деньгами?! — тихо и сердито отвечает Лапин и встает. — Не будем считаться, Чижик! У нас же, милый мой, не увеселительная прогулка, а серьезное научно-психологическое мероприятие. Так сказать, испытание огнем и железом!
Он подходит к Нестратову, спрашивает:
— Грустим?
— Красиво! — неожиданно и совершенно не в тон заданному вопросу отвечает Нестратов, и Лапин, даже поперхнувшись, восторженно кричит:
— Красиво?! Ах ты, пропади ты пропадом! Профессор, вы слышите, что говорит академик? Он говорит, что ему здесь нравится...
Нестратов тычет носком ботинка в настил плота:
— Мне не здесь нравится. Мне — вон где нравится! — И он обводит широким жестом руки гладь Камы, высокое небо с быстрыми и легкими вечерними облаками, зеленые берега.
Наступает молчание.
За деревьями на берегу открываются палатки пионерского лагеря. Стайка голоногих ребят с визгом и хохотом мчится к воде. Звучит отчетливый и звонкий сигнал пионерского горна.
Лапин произносит нараспев:
— Спать, спать по палаткам!..
— Тьфу ты, какая вдруг старина примерещилась, — медленно, со странной улыбкой говорит Чижов, — лефортовская окраина, речка Яуза...
— Наш дырявый фрегат, — подхватывает Лапин.
— А это помните? — спрашивает Нестратов. Расстегнув ремни чемодана, он открывает ключом замысловатый замок, поднимает крышку и достает с самого дна затрепанную ученическую тетрадь, на обложке которой корявыми буквами написано: «песильник».
— Песенник! — благоговейным шепотом произносит Лапин. — Честное слово, это же наш, тот самый, лефортовский песенник! А я ведь думал, что ты все позабыл, капитан.
— Как видишь, не все, — усмехается Нестратов.
Чижов после паузы торжественно предлагает:
— Что ж, братцы, споем, раз такое дело?
Лапин листает тетрадь.
— Которую?
— Открывай пятнадцатую страницу.
— Там же дырка прожженная, — задумчиво улыбается Лапин.
Чижов берет гитару, настраивает ее и, закинув голову к небу, начинает:
В тот год еще будила нас Походная тревога,
Царицын, Фастов и Донбасс,
Военная дорога...
Чистым баритоном вступает Лапин:
И шли полки в последний бой,
Вперед — сквозь непогоду,
За отчий дом, за край родной,
За счастье и свободу.
И низким, как рокочущий гром, басом подхватывает песню Нестратов:
Ну что ж, друзья! Споем, друзья!
Споем про дальние края,
Про битвы и тревогу,
Про то, как он, и ты, и я,
Про то, как вышли мы, друзья,
В нелегкую дорогу!
Смеркается.
Вдалеке, за речным перекатом, появляется ярко осве-
щенный, ослепительно белый на фоне потемневшего неба пароход «Ермак». Он быстро нагоняет плывущий по течению плот.
Несется над водой песня:
Припомним славные года Работы и ученья,
Мы возводили города,
Меняли рек теченье.
Турксиб, Донбасс и Днепрострой, Овеянные славой!
Как много дел для нас с тобой —
Для паренька с заставы.
Громовой бас Нестратова перекрывает голоса Лапина и Чижова:
Ну что ж, друзья! Споем, друзья!
Споем про синие моря И вдохновенья ветер...
Пароход подходит близко. Уже становятся отчетливо видны освещенные бортовыми огнями фигуры людей, стоящих на верхней палубе и внимательно слушающих песню.
Про то, как он, и ты, и я,
Про то, как жили мы, друзья,
На этом белом свете!
Люди на палубе аплодируют.
Последние лучи заходящего солнца ярким пламенем освещают корму, на которой стоят Наталья Сергеевна Калинина и Катя.
Нестратов толкает Чижова:
— Ты взгляни, Чижик, какие красавицы, а?!
— И верно! — искренне восхищается Чижов. — Взгляни, Александр Федорович!
Лапин медленно поднимает голову и вдруг, вздрогнув, стремительно вскакивает.
Все дальше и дальше уходит по реке пароход.
— Что ты? — смотрит на Лапина Нестратов.
— Что с тобой?
Лапин отвечает не сразу:
— Да нет. Почудилось.
И, потянувшись за гитарой, он трогает пальцами струны, усмехается и с внезапной силой начинает петь:
На заре туманной юности Всей душой любил я милую,
Был у ней в глазах небесный свет,
На лице горел любви огонь...
На палубе парохода темная женская фигура, метнувшись к борту, стискивает руками перила, вслушивается.
Плот кажется неясным пятном на воде.
В туманном вечернем воздухе отчетливо слышны слова песни:
Что пред ней
