„...Я вернусь...“ — М. : Искусство. 1993 - Галич, Александр Аркадьевич
обложили!» — это Галич мог спеть о себе с большим правом, чем Высоцкий.
Нет, далеко не случайно запрещались эти две пьесы, не зря снимались они со сцен московских, ленинградских, периферийных театров страны! При всем своем дремучем невежестве, при всей неандертальской тупости партийные ду-боломы — цензоры и церберы сумели разглядеть и в «Августе», и в «Матросской тишине» опасность для себя, для своей античеловечной идеологии, для своего бездушного, мертвяще-затхлого режима. Поистине, к этим пьесам можно бы применить слова композитора Листа, сказанные им о шопеновских мазурках: «Это —пушки, спрятанные в цветах»!
Люди, запрещавшие «Матросскую тишину», среди прочих обвинений предъявляли и такое, как «возвеличивание роли евреев в войне». Для этого абсурдного обвинения им достаточны были имена главных героев пьесы — мужчин: Давид и Абрам Ильич Шварцы, Мейер Вольф. Трудно найти что-либо более далекое, чем эта клевета. Прочтите потрясающие по силе страницы «Генеральной репетиции», посвященные так называемому национальному вопросу, — и вы убедитесь, что Галич был подлинным интернационалистом и при этом — горячим патриотом своей родины.
Прочтите его «Песню о Тбилиси», прочтите «Балладу о чистых руках» с ее чеканными строками: «А танки идут по вацлавской брусчатке, и наш бронепоезд стоит у Град-чан», прочтите «Русские плачи» с их щемящей, надрывной болью за Россию — и вы увидите, как отзывалась в сердце Галича любая несправедливость к любой нации, будь то раздавленная «пражская весна», или стонущая под сталинско-бериевскими сапогами охранников благословенная грузинская земля, или плачущая от лихолетья, от ложных мессий, от тысячелетних страданий Россия.
В этом сборнике драматургия Галича представлена только двумя пьесами: «Матросская тишина» и «Вас вызывает Таймыр». Это как бы две разные ипостаси творчества Гали-ча-драматурга. Нет нужды пересказывать содержание «Таймыра», этой веселой, искрометной комедии положений, в буквальном смысле слова сделанной по грибоедовской формуле из «Горя от ума»: «Шел в комнату, попал в другую». Не хочется лишать читателя удовольствия самому распутывать хитросплетения сюжета, всю эту чехарду с гостиничными номерами и постоянными ошибками и розыгрышами.
В «Таймыре» можно увидеть и излюбленные мотивы старинного русского водевиля, и безупречную конструкцию американских комедий, и жизнерадостную легкость (но не легковесность!) французского фарса. А все вместе — это Галич, неисчерпаемый и остроумный выдумщик, впитавший в своем комедийном творчестве лучшее из отечественной и западной драматургии.
Действие в «Таймыре» закручено с ошеломляющей скоростью, не «провисая» ни на секунду. На сцене нет места ни скуке, ни унылой дидактике, каждый эпизод, каждый сюжетный поворот выверен филигранно, с математической точностью. И так всегда у Галича-драматурга, будь то водевиль или мелодрама, рассказ для театра или драматическая хроника. Всюду чувствуется рука мастера. Ясность замысла, точное ощущение жанра, живые человеческие характеры, насыщенные диалоги без пустых, проходных реплик — все это характерно для его пьес (как, впрочем, и для киносценариев). Ну разве что за исключением самых первых, ученических, где автор только еще набирался опыта.
Но даже на безобидный «Таймыр» обрушивался державный гнев! В самый разгар всесоюзного успеха пьесы в официозе партии — газете «Правда» была помещена разгромная статья, «мощный залп из всех бортовых орудий», как назвал ее в своих воспоминаниях Юрий Нагибин. Предоставлю слово этому писателю, другу Галича и свидетелю тех событий:
«И что-то загадочное было в этой статье: стрельба из пушек по воробьям, мрачно-безжалостный, предельно грубый тон, будто речь шла не о легкой, непритязательной комедии, но о сотрясении государственных основ, и все это — при совершенной бездоказательности разносного текста. Наивные и довольно беззубые шутки персонажей преподносились как угроза общественному вкусу, традиционная комедийная путаница трактовалась как попытка дезориентировать советских людей перед лицом капиталистической опасности. Из статьи становилось ясно: если порочная пьеса останется в репертуаре, то нечего и думать о построении коммунизма.
Словом, это был сталинский маразм на высшем уровне, когда отбрасываются все моральные запреты, приличия, вежливость, дневной разум и чувство реальности. И на что потрачен весь этот неимоверно боевой арсенал? На уничтожение милой театральной шутки».
Да, можно сказать и так — «милая театральная шутка». Но не случайно же шла эта шутка по всей стране, в десятках театров, неоднократно показывалась по тогда еще чернобелому телевидению, был даже снят телефильм с Евгением Весником в главной роли. Зрителей Московского театра сатиры радовала увлеченная игра Николая Доронина, Георгия Тусузова и других прекрасных комедийных актеров.
И это естественно, это вполне понятно! Страна только еще встала из руин, война то и дело обжигала своим ледяным дыханием: то вдруг обнаруженной неразорвавшейся бомбой, то смертельными ранами фронтовиков, и людям, пережившим Великую Отечественную, хотелось веселого, радостного, яркого зрелища. Именно таким зрелищем и был «Таймыр», отсюда его всенародная популярность, с которой могла сравниться в те годы разве что только софроновская «Стряпуха» (оставляю в стороне сравнение литературных достоинств обеих комедий).
За пределами нашего однотомника остались многие га-личевские пьесы — «Москва слезам не верит» («Положение обязывает»), написанная совместно с Г. Мунблитом еще в 1949 году, «Под счастливой звездой» (1954), поставленная одновременно Московским театром сатиры и Ленинградским театром имени Ленсовета, «Походный марш» («За час до рассвета»), увидевшая свет рампы в ленинградском Новом театре, «Пароход зовется „Орленок”» в Ленинградском театре имени Ленинского комсомола, уже упоминавшаяся «Много ли человеку надо» (все — пятидесятых годов). А в шестидесятые годы во МХАТе выдержал около двух десятков представлений спектакль «Будни и праздники», написанный Галичем совместно с И. Грековой по ее первой повести «За проходной».
И все это было сделано профессионально, без малейших признаков небрежности и тем более халтуры, так характерных для многих сценических конъюнктурных, ремесленных подделок тех лет.
Не меньшее место, чем театр, занимает в творчестве Галича кино. Его сценарии, сделанные с крепким профессиональным мастерством, без «киношных» штампов и фанерных персонажей, не случайно привлекали первоклассных режиссеров, операторов, композиторов, собирали целые созвездия лучших актеров Москвы и Ленинграда.
Вот один из наиболее известных сценариев Галича, написанный им в 1954 году в соавторстве с К. Исаевым, — веселая лирическая комедия «Верные друзья» (первоначальное название — «На плоту»). Читатель прочтет ее в этом сборнике, вспомнит популярнейший когда-то фильм.
Почему взялся за этот сценарий маститый режиссер Михаил Калатозов, которого мы знаем главным образом по мощным кинофрескам «Летят журавли» и «Неотправленное письмо», по фильмам о Чкалове и других героях-летчиках? Да потому, что он увидел здесь живые, полнокровные характеры, подлинную жизнь. Режиссер, тяготеющий к монументальности и героике, показал себя в этом фильме комедийным мастером, умеющим сочетать лирику и поэтичность с острой сатирой, даже гротеском. А опытнейший кинооператор Марк Магидсон в полном соответствии со сценарием изобразил поэтичные среднерусские пейзажи, наполнил ленту лирическим колоритом (особенно хороши были кадры ночной реки и «взбунтовавшегося» лошадиного табуна).
В центре фильма — прекрасное актерское трио: народные артисты СССР Борис Чирков, Александр Борисов и Василий Меркурьев, «трое на одном плоту» (почти как трое в одной лодке у Джером
