Падший ангел - Миранда Эдвардс

Мама тогда сказала мне фразу, и я запомнила ее на всю жизнь: «Опаснее Дьявола может быть только человек, возомнивший себя Богом». Никогда не думала, что ее слова когда-то станут не простой моралью, а реальностью.

Если Росс Дьявол, то мужчина, стоящий передо мной, – человек, возомнивший себя Богом. Глава «Руки Господа» собственной персоной.

Абрам Вальдес.

Сейчас ему около шестидесяти, волосы и борода приобрели серебристый оттенок, а глаза такие же пугающие, как две темные бездны. Все инстинкты кричат, чтобы я бежала и пряталась, но вот куда? Я в западне у монстра. Абрам делает шаг ко мне, почтительно поклонившись, будто я у него в гостях, а не в заложниках. Его лицо кажется спокойным, но я вижу все сумасшествие, таящееся внутри. Он – воплощение безумства.

– Рад познакомиться с тобой, дитя, – голос мужчины низкий, дикция слишком правильная для простого человека. Он заставляет слушать себя. Такой человек легко может спутать сознание слабых людей. – Добро пожаловать в мой дом.

С трудом отрываю от него взгляд и осматриваюсь вокруг. Действительно дом. Это не подвал или склад – не те места, в которые меня обычно затаскивают его прислужники. Мы находимся в каком-то зале. Витражные окна, как в церквях, пропускают лучи восходящего солнца. На неестественно для такой ситуации белой стене висит огромное распятие. Помещение безличное, нет никаких деталей, которые могут рассказать что-то о владельце дома. Кроме людей в зале есть массивный стол с несколькими стульями, но мое внимание привлекают цепи, прикрученные к стенам. Ручные и ножные кандалы есть в каждом углу комнаты. Думаю, подобные вещи можно увидеть только в музее средневековья.

Затем мой взгляд падает на собственное тело, и я в ужасе шарахаюсь. На мне не та одежда, в которой меня забрали из дома. Я одета в длинную белую полупрозрачную сорочку. Ни футболки, ни штанов, ни чертового белья – на мне ничего нет кроме этого куска ткани. Машинально прикрываю все интимные участки, хотя, судя по всему, меня уже осрамили.

Что ж, не думала, что можно быть еще более напуганной. Я ошибалась.

Сглотнув, возвращаю взгляд к Абраму. Мне тяжело удержать слезы отчаяния в себе. Не хочу, чтобы эти звери увидели мою слабость, а тем более слезы. Но как бы я ни пыталась храбриться, мне страшно. Страшно больше никогда не увидеть свою семью, не поцеловать Росса, не обнять Марселлу и Оливера. Страшно, что сегодня будет мой последний день. Смерть с косой уже стоит за моей спиной и ждет, когда сможет начать свою жатву.

Абрам протягивает мне руку, как чертов джентльмен, намекая, чтобы я поднялась на ноги. Но я уж точно не собираюсь прикасаться к нему, поэтому встаю сама и гордо распрямляю плечи. Вся троица усмехается. Чувствую их взгляды на себе, но сама смотрю только на их главаря.

– Жаль, что ты поддалась влиянию этих нечестивцев, – театрально вздохнув, заключает Абрам. – Но я помогу тебе очиститься. На тебе столько грехов, дитя.

– И каких же? – выдавливаю я. – Уж не говорите, что секс до брака. На твоих руках столько крови, что для тебя уже давно готовят самый большой котел в Аду, монстр!

Едва я успеваю договорить, в мою челюсть прилетает кулак. От удара едва не падаю обратно на пол. Кровь заливает рот, а в голове шумит. Меня хватают за волосы и больно тянут.

– Знай свое место, шлюха! – рычит один из сопровождающих Абрама.

Глава «Руки» качает головой и спокойно велит своему помощнику с явным намеком на поощрение:

– Не стоит, мальчик. Гнев опасен. Скоро наступит ее черед, не волнуйся.

Мужчина послушно отпускает мои волосы. Абрам подходит ко мне и берет меня за руку, утаскивая к столу. Усадив на стул, он встает за моей спиной и проводит пальцами по голове. От его прикосновения я вздрагиваю и хочу просто забиться в какой-нибудь угол. Этот монстр больше не воображаемый, теперь он виден при свете дня и материален.

– Такие волосы, а достались грешнице, – его голос пропитан досадой. Абрам верит в то, что говорит. Затем он садится на соседний стул. – Ты напоминаешь мне ее. Не внешне, а слабостью к мужчинам Кинг.

Непонимающе смотрю на него, и Абрам усмехается. Махнув рукой, он подзывает к себе какую-то женщину. Она, словно знала, что ее хозяин захочет, приносит чашку горячего чая и ставит перед ним. Абрам кивает, и женщина удаляется.

– Я бы предложил чай и тебе, но голод будет полезен, дитя, – на самом деле, я бы не отказалась от горячего, потому что меня облили ледяной водой. Взгляд Абрама становится отстраненным. – Ты похожа на Марию, мать этих отродий Кинга. Ты знала, что мы росли вместе?

Твою мать… что он только что сказал?!

Наверное, выражение моего лица весьма говорящее, раз Абрам вдруг начинает смеяться.

– Она им так и не рассказала, да? – усмехается он. – Значит, ты будешь первой, кто узнает эту историю.

Абрам нарочито медленно допивает чай, зная, как сильно меня раздирает любопытство. Думаю, мне стоит его благодарить за отсрочку моей казни. Пусть он расскажет свою историю злодейства, как положено по законам жанра.

– Мы с Марией росли в одной общине, я был немного старше ее, – начинает Абрам. – Мой отец был проповедником, королем, если хочешь. Он был главным после Бога. А я был противным мальчишкой со слишком большим количеством вопросов. Я нарушал правила, сбегал из общины, чтобы увидеть, как живет остальной мир, перебивал проповеди и мешал на службах, за что отец постоянно наказывал меня. В центре нашего городка стоял столб для порки. После наказания меня оставляли там, в любое время года. Никому не было позволено помогать мне, вытереть кровь или напоить водой. Но Марии было все равно. Она всегда приходила с кувшином и бинтами. Она была добра ко мне, хотя не должна была. Мария любила нарушать правила, так мы и подружились.

Абрам делает паузу, словно погрузился в свое прошлое, а, может быть, наоборот отгоняет воспоминания.

– Мой отец умер, и пока его пост пустовал, Мария сбежала, – продолжает глава «Руки». – Она казалась такой верной, но предала нас. Предала своих родителей, братьев и сестер, а главное – Бога. Она оказалась неверной. Родители Марии не выдержали позора и убили себя. Я злился на нее и пообещал найти ее и наказать ее. Прошло пару лет, и я наконец-то увидел