Если ты никому не нужен... - Петр Искренов

Около половины седьмого я позвонил ему в дверь, зная о его привычке рано вставать, хотя в мастерскую он уходил к восьми часам. Бай Стоян легонько приоткрыл двери, подал мне знак, чтобы я не шумел и не разбудил его внуков, и повел меня на кухню.

— Что за нужда тебя привела так рано? — спросил он.

— Ну-у… — пожал я плечами, — ты ведь знаешь…

— Садись, садись, — настоял он. — Я только что кофе поставил вариться, — ты не можешь отказаться.

— От кофе никогда! — улыбнулся я и вытащил из кармана полиэтиленовый пакетик. — Я принес тебе тут кое-что.

Бай Стоян взял пакетик, повертел его на свету, внимательно рассматривая блестящие обрезки.

— Оцинкованная жесть, — произнес он. — Два миллиметра. Толстовата, обычно ее используют для покрытия крыш. Мягкая и работать с ней легко.

— Это мне известно, — сказал я.

Бай Стоян недоуменно посмотрел на меня: «Что же тебя еще интересует?» — и опять уставился на жестяные стружки.

— Работа мастера! — восхищенно покачал он головой. — И не какой-нибудь там, а экстракласса! И ножницы у него отличные.

Я решил его поддеть:

— Насчет ножниц спорить не буду, — произнес я, — а вот человек…

— Что такое?

— Он только, может быть, стоял рядом с мастерами.

— Не может быть! — рассердился сосед.

— Такая ситуация, — пожал я плечами. — Студент, подрабатывающий летом.

— Исключено! — разошелся бай Стоян. — Ты меня слушай. Такое от одного смотренья не сделаешь Для непривыкших рук и самые распрекрасные ножницы неудобны, на пальцах ссадины оставляют, злят только. Если нервно резать, то остаются обрезки, будто жеванные, а на эти посмотри — ровные, одинаковые, как по шаблону сделанные.

— Спасибо тебе! — вздохнул я. — Именно это меня и интересовало.

Бай Стоян бросил пакетик на стол и налил мне кофе.

— Это что, важно? — спросил он.

— Очень. Ты меня этим от лишнего плутания спасаешь.

— Ох, эти дела… Кончатся они когда-нибудь в конце-то концов?

— И конца, и края им не видно, — успокоил я его.

— Удивляюсь я тебе, — покачал он головой. — Вроде, умный парень, и как ты связался с этим ремеслом?

— Как, — засмеялся я. — Сегодня немножко, завтра немножко, и полюбил.

— Ну, да… И работа, как жена, — пробормотал он. — Но я тебе прямо скажу, — тебе не позавидуешь. Кирпичник, который всю жизнь грязь месит, больше твоей радости видит.

— Может, и так, — произнес я. — Слушай… может ли здоровый мужчина… под восемьдесят килограмм, быть кровельщиком?

— Видишь ли, — задумался бай Стоян. — Кровельщики, ты ведь знаешь…

— Должны быть полегче, — кивнул я — иначе всю черепицу переломают.

— Да, но сегодня и кровля уже другая, — он опять оживился и показал мне на соседний дом. — Видишь… Одни крыши асфальтом залиты, другие — жестью обшиты.

— И все-таки? — нетерпеливо ударил я ладонью по столу.

— И все-таки… — задумчиво наклонил голову бай Стоян. — Все-таки, это возможно. У меня был один знакомый: такая громадина! — но самый лучший кровельщик. Его только видели, за голову хватались. «Не бойтесь, — говорил он, — я как только залезу наверх, сразу легче становлюсь». Потому что и в этом деле все от сноровки зависит: где ступить, как ступить… Так что, если это — его работа, — он кивнул на пакетик, — поверь мне — мастер…

— Я верю тебе, — сказал я, убирая пакетик в кармашек рубашки, и толкнул пустую чашку перед собой, — прекрасный кофе варишь.

— Заглядывай почаще, — поднялся сосед.

— Ты знаешь, — сказал я, — мне хочется как-нибудь вечером собраться так, за бутылочкой ракии.

— Хм! — усмехнулся он и недоверчиво подмигнул мне. — Ракия! Но ведь вам не дают?

— Да, не дают, — засмеялся я, — а мы потихоньку… И не будем говорить о работе.

— А о чем тогда говорить? — искренне удивился он.

— О Соловьиной улице.

— А, оставь! — наморщился бай Стоян.

— Ну, — махнул я легкомысленно рукой, — в таком случае поговорим о том, о сем. За ракией и закуской.

— Ты не из тех, кто теряет время, — улыбнулся он и добавил, — но ты приходи, что-нибудь сообразим!

Пока лифт плавно поднимал меня, я достал снимок мертвого мужчины, посмотрел ему в лицо и сказал: «Теперь я тебе верю, мастер!»

13

Всем известно, что в строительстве людей не хватает. А поэтому думают, что любого рабочего, обратившегося в строительную организацию, наверняка встречают с цветами. И я так думал. Оказалось, что желающему, прежде всего, будет трудно обратиться: отделы кадров у строителей, как правило, запрятаны в самые укромные и неприглядные комнатушки. К ним нужно пробираться лишь при помощи инстинкта, лавируя в неосвещенных лабиринтах коридоров между грудами старых столов и другой канцелярской мебели, перепрыгивая через кучи пыльных папок, взбираясь по крутым черным лестницам. «Сколько же людей терялось по этому пути на Голгофу?» — спрашивал я про себя, усмехаясь, пока двигался по такому маршруту. Глупости! Люди идут сюда за насущным… Красивые переживания им дает кино! Я продвигался вперед, прищурившись, чтобы глаза привыкли к унылому пейзажу коридора. «Но как на это ни взгляни, — подвел я итог, — это несправедливо».

Кадровики, крепко сидевшие за своими столами, выглядели людьми бойкими и самоуверенными: ведь от них зависел и трудовой стаж, и зарплаты, и назначения, и повышения, и пенсионные сроки кучи людей. Но в их вылинявших глазах скопились усталость и безразличие. Я появлялся в их комнатенках как видение из другого мира, — хотя и не совсем незнакомого им, — мира, о котором они слышали, который время от времени им показывали по телевизору.

После долгой беготни, многих встреч и неутешительных разговоров, в одной из комнаток «Ремонтстроя» меня ожидал сюрприз: за столом, забаррикадированным «Оливетти», сидела девушка, такая молодая и такая красивая, что я даже подумал: «Уже не перепутал ли я опять двери?» — и хотел уже было выйти, чтобы посмотреть еще раз на табличку, но меня остановили ее глаза. «Вы и так уже вошли, — мирно настаивал ее взгляд, — почему бы не остаться?». На ее лице медленно угасала будто забытая с давних пор улыбка. Русая, блестящая как кукурузный шелк, челка оттеняла ее лоб. Ее слегка согнутые плечи подсказывали, что она брошена, одинока и беззащитна. Я смотрел на нее, и во мне усиливалось чувство, что передо мной сидит та самая девушка, о которой мы мечтаем, когда уже изнемогаем от холостяцкого марафона. Подробные и яркие впечатления о нем крепко и долго держатся в нашей памяти, но после женитьбы как будто засыпают в ней.

И вот сейчас впечатления пробудились: выдуманная когда-то девушка сидела напротив и улыбалась. В тот же миг из-за фанерной перегородки раздался