Если ты никому не нужен... - Петр Искренов
В пятницу вечером мы собрались, измотанные нервными перегрузками и беготней. Ребята молча клали снимки мертвеца на мой стол, пожимали плечами, стараясь не смотреть мне в глаза. А ведь это мне надо было бы прятать свои глаза.
Держался я непринужденно, будто мы в лесу на пикнике: подшучивал над ними, смеялся, вел себя как выпивший. Старался не перебарщивать, чтобы они не заметили притворства. Когда они все уселись, я встал, оперевшись на стол:
— Ну, что теперь, — произнес я, — сдаваться будем?
Ничего более глупого мне в голову не могло прийти. Они смущенно посмотрели на меня. Я храбро выдержал их взгляды. У меня есть правило: если попал в глупое положение, веди себя и дальше глупо, хотя тебе и не хочется, — так тебе никто не поверит, все подумают, что ты их дурачишь.
— Ну, сдаваться! — недовольно поморщился Кынев. — Разрешите… я поделюсь некоторыми соображениями…
Я одобрительно кивнул головой, и Кынев пустился в ненужные рассуждения, неловко жонглируя уже известными фактами. Ему хотелось втолковать нам, что направление расследования ошибочно, и вообще…
— Вообще… вообще… — замялся он и предпочел замолчать. Он вздохнул, оглянулся, ища поддержки у ребят, но они не отозвались на его взгляд, и он волей-неволей только плечами пожал.
— Ну, что ты смущаешься, все правильно! — одарил я его лучезарнейшей улыбкой. — Мы сейчас здорово устали. Со следующей недели направление меняем. Есть кое-какие мысли.
Они посмотрели на меня заинтригованные. В подобных ситуациях я всегда говорю, что у меня есть кое-какие мысли, хотя голова, как барабан.
Поздно вечером мы ехали на автобусе в село. Около меня на сиденье вяло покачивался сын и при каждом сильном толчке морщился.
— Может быть, нужно было машину взять, — посмотрел я на него.
— Оставь! — дернулся он, зло посмотрел на меня и прошептал. — Ничего у меня нет, не ясно что ли!
— Вот теперь ясно, — улыбнулся я ему.
Он, довольный, закрутил головой: в конце концов, ему удалось утереть мне нос, — и бросил быстрый взгляд назад. Нужды мне оборачиваться не было: еще перед тем, как сесть, я заметил на заднем сиденье светловолосую девочку. «Вот так, — произнес я про себя. — Так и…» Я расслабился. Пространство стояло передо мной, как стена, и, как-то странно раздваиваясь, пропускало наш автобус в свою оловянную утробу. Я закрыл глаза и попытался забыть все, что оставалось за моей спиной. И в этот миг я осознал, что бегу, вслепую, панически, сломя голову.
Я бежал впервые, и мне было хорошо.
15
Бегство не принесло мне утешения.
Объятия мамы, ее счастливые упреки: «Зачем тащишь столько, у меня все есть!» — не расслабили мои нервы и не настроили меня всласть поговорить, погрузиться в долгий, почти летаргический сон, который как будто растворяет плоть в благоухающем и недвижимом воздухе деревенского дома. Я болтал рассеянно с соседями, отвлекался работой на дворе, но не сводил глаз с Иво. Ощущая на себе мой пытливый взгляд, он сердился: «Ничего нет. Все в порядке!» — усердно пил лекарства, собирал для игры на поляне своих друзей, делал то да се и все время находил повод, чтоб присесть куда-нибудь, прилечь. Я смотрел на него и не верил своим глазам: десять дней тому назад он не останавливался ни на минуту, а теперь… Сердце мое было не на месте.
На следующий день, после того, как его вырвало несколько раз, сын лег в постель, с чувством ненависти к своему телу, которое так зло шутило с ним. «Что вы на меня уставились?» — вздрагивая, крикнул он на нас с матерью и зарылся головой в подушку.
Мама потихоньку дернула меня за рукав:
— Пускай поспит, — шепнула она. — Сон — наилучшее лекарство.
Задумчивое выражение лица, ее медлительный, мучительно вырвавшийся голос подсказал и мне насколько эфемерна ее вера в «наилучшее лекарство».
— Да, — уныло сказал я, — пускай поспит.
Растерянный, я вышел на двор. Я не знал, что мне делать и впервые испытал все еще неясное, но ужасающее чувство: что бы я ни сказал, что бы ни сделал — толка от этого не будет. Это чувство парализовало мое тело и волю, я ощущал себя высушенным изнутри. Избегал взгляда матери.
— Немедленно отведи его к врачу, — сказала она.
— Были уже.
— Ну и что? — она снова уставилась мне в глаза.
— Что! — покачал я головой. — Лекарства, диета… Ты сама видишь.
— Ничего, — вздохнула она. — Опять отвези.
Иво спал непробудно до вечера, а когда проснулся, мы заметили, что его веки ужасно опухли. Он сам, посмотрев на себя в зеркало, оцепенел: «На китайца похож!» — но сразу после этого попытался рассеять наши тревоги:
— Это от сна. Со мной уже бывало.
Его голос был ослабевшим и глухим, он сам себе не верил. Сразу согласился поехать в Софию. Мама проводила нас до ворот, но не пожелала нам, как бывало, доброго пути, я удивленно посмотрел на нее через плечо: радужки ее глаз остекленели, скулы побледнели, она еле сдерживала слезы. Я побежал за сыном. Он шагал крупными шагами, ссутулившись, опустив руки, как будто на его плечи свалился огромный груз.
Он еле выдержал поездку. Не хотел и слышать о «Пироговке», лег в постель и заснул, не раздевшись.
16
На рассвете я позвонил Бате.
— Хорошо, что позвонил, — сказал он. — Вчера несколько раз искал тебя.
— Зачем? — прохрипел я.
— Забирай ребенка и идите сразу ко мне, — распорядился он, но, заметив, что переборщил со своей строгостью, добавил: — Приходи, все расскажу.
Я бросил трубку, разбудил сына и, не слушая его протесты, посадил в такси…
Батя ждал нас у входа. Он внимательно посмотрел на опухшие веки сына и покачал головой:
— Так и знал.
— Что? — мне хотелось закричать, но я едва узнал свой голос.
Вместо ответа Батя кинул: — «Идемте!» — и повел нас по коридору. Иво немного отстал от нас, и врач, не поворачивая головы, сказал мне:
— У него что-то с биохимией.
— Но ведь… — попытался я возразить.
— Не обращай внимания на те анализы, — с неприязнью махнул Батя. — Они были просто так… чтоб сориентировать нас… Наиболее достоверна — биохимия.
— Что нам теперь делать? — спросил я. В горле у меня пересохло.
— Его нужно положить в отделение.
— На какой срок?
Батя пожал плечами, заводя нас в свой кабинет. Сел за стол, пряча от нас глаза.
— Ты его уговоришь? — тихо спросил он и кивнул
