Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев
Вода в реке была холодной, от нее разом заныли кости, тело пробил озноб, но все это были мелочи, ерунда, на которую не следовало обращать внимания, это должно оставаться за пределами сознания, но Бобылев внимание обратил, никчемные мелочи прочно отпечатались у него в памяти, – сделав несколько шагов, он ухнул в яму по грудь, выругался. Почему-то ему показалось, что граната может намокнуть и в нужный момент, намоченная, подведет. Эта мысль родила в нем страх, и он снова выругался.
Проворно выбрался из ямы, побрел по реке поперек, пересекая ее, стараясь идти как можно быстрее. Ему чудилось, что вода вязкая как кисель, очень плотно обволакивает ноги, холод проник уже не только в мышцы, но и в кости, – Бобылев, сопротивляясь этому, захрипел, замотал головой протестующе, изо всех сил устремляясь к противоположному берегу.
Он одолел уже больше половины реки, вплавь форсировал две глубокие ямы и вышел на спасительную мель, когда на берегу, к которому он устремлялся, как к последней своей надежде, из молодого дубняка поднялись двое в камуфляжной форме, с автоматами, наставили стволы на Бобылева.
Тот взвыл яростно, шарахнулся в сторону, к камышам, облюбованным утками, снова опустился в воду по грудь, выругался люто, через минуту врубился в камыши, сдернул с пояса гранату.
– Я вам покажу, – пробормотал он севшим хриплым голосом, – я покажу-у…
Он миновал уютное утиное озерцо, к которому приглядывался несколько дней назад, круглое, словно блюдце, окаймленное трескучими сухими стеблями, дошел до середины зарослей, остановился.
Конечно, он не был виден, но по нежно-плюшевым коричневым головкам камышей, реагирующим на каждое его движение, можно было легко определить, где он находится… Он перевел дух. Вода здесь была Бобылеву по пояс.
Неожиданно он увидел, что рядом с ним плавают, колыхаясь на воде, будто два корабля, его тапочки, выскользнувшие из-за пояса. Бобылев незряче оглядел их и отогнал рукою в сторону: теперь пусть плавают, теперь все едино…
Да и тапочки – обувь несерьезная, если ему придется удирать от автоматчиков, тапочки ему не помогут, он быстрее удерет босиком. С хрипом набрал в грудь воздуха, с хрипом вздохнул. В нем словно бы все разом надсеклось, постарело – и в легких непорядок обозначился, и в сердце, и в голове.
Голову, особенно затылок, разрывала тупая боль. Бобылев застонал, потом, приходя в себя, глянул влево, глянул в другую сторону и снова врубился в камыши.
Он понимал, что шансов уйти от автоматчиков у него мало, но сдаваться не намеревался. Однажды учитель его, крупный авторитет Кузьма Федорович Гузо, сказал: «В жизни нам, как на футбольном поле, отведено два тайма игры и эти два тайма нужно отыграть полностью, минута в минуту, чего бы это ни стоило, а потом еще попросить дополнительное время. Понял, Налим? – У Бобылева была кличка Налим, Гузо пользовался только ею. – Вот так надо прожить свою жизнь. С целью. Усёк?»
Бобылев процитировал авторитету строки, сочиненные верными последователями классика советской литературы Островского: «Жизнь надо прожить так, чтобы перед смертью, оглянувшись назад, можно было увидеть горы пустых бутылок и толпы голых женщин». Гузо юмора не понял и отозвался на цитату отрицательно: «Дурак, кто это написал».
А вот насчет двух таймов и дополнительного времени дед Кузьма был прав, очень даже прав… Была у Бобылева цель – отыграть эти два тайма полностью, а потом воспольоваться правом на дополнительное время, только теперь удастся ли?
Страха у него не было, секущее ощущение опасности тоже отступило. Он был спокоен.
Единственное, чего ему хотелось, – чтобы по дороге встретился какой-нибудь полоротый солдатик в камуфляжной форме, он тогда покажет солдатику, где раки зимуют, а его дружкам, которые явятся на помощь, продемонстрирует, как надо играть на музыкальном инструменте под названием автомат Калашникова.
Но пятнистые, пришедшие сюда, были такими же опытными людьми, как и Бобылев, ртом мух не ловили и близко к себе его не подпустили.
– Гады! – выдохнул Бобылев хрипло, выругался, зачерпнул ладонью затхлой, застоявшейся в камышах, пахнущей утиным пометом воды, схлебнул ее. Ни затхлости, ни гнили, ни вообще вкуса воды не почувствовал.
Неожиданно совсем недалеко прозвучала сухая автоматная очередь и высокий, украшенный нарядными головками рядок камышей, ровно подрубленный, будто его подсек литовкой умелый косарь, лег в воду.
Следом за первой очередью раздалась вторая, уже с другой стороны – и снова камыши с противным хрустом легли в воду. Еще Бобылев слышал звук пуль – опасный, мокро чавкающий, пули уходили в воду, впивались в мягкое дно, и речное заиленное дно это невольно вздрагивало у Бобылева под ногами.
За второй очередью раздалась третья, – также из нового места, бил еще один автоматчик, очередь сбрила широкую полосу камышей почти рядом с Бобылевым, и он матерясь, увязая босыми ногами в иле, сделал несколько шагов в сторону, уходя от пуль. Следующая очередь могла зацепить его. В правой руке Бобылев теперь уже стискивал гранату.
От очередной строчки пуль он рванулся уже резвее, ушел метров на десять от опасного рубежа, выматерился с яростной тоской, которой не было еще несколько минут назад.
Тогда ее не было, а сейчас она подступила к самой глотке, Бобылеву сделалось жаль самого себя, непутевой жизни своей, того, что осталось позади, жаль было покидать этот свет… Ни с того ни с сего вспомнился отец, которого он не любил. Как он там, в одиночку, кукует в Краснодаре? Чем он дышит, на какие шиши живет? Отзывается ли у него сейчас в сердце болезненными толчками тоска сына или же он, вытянувшись на своей холодной постели, думает, как бы подешевле постирать белье в прачечной, и ничего не чувствует?
Бобылев выматерился вновь, словно бы мат помогал ему, добавлял сил. Он искал выход из западни, но выхода не находил. Назад, на берег, к дому дороги не было – там автоматчики. Вперед, на тот берег, тоже идти нельзя – там встретят достойно, подхватят под белые руки и тут же определят в «черный воронок»… Бобылев застонал. Он находился в капкане.
Если только уйти от омоновцев под водой, но, к сожалению, пловец из Бобылева никакой, очень слабенький – в местах, где провел большую часть своей жизни, как известно, плаванию не учат.
Где же выход, где выход?
Было слышно,
