Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

Где выход? Где? Попытаться с какой-нибудь соломинкой во рту сплавиться вниз по воде? Но он сейчас и соломинки нужной не найдет, да и засекут ее мигом, поскольку прибыли сюда, надо полагать, ребята глазастые, но главное – сплавиться он не сумеет. Если под ногами окажется яма и он ухнет в нее с головой, то из ямы этой выбраться ему будет уже очень трудно.

Снова раздалась скрипучая очередь и снова за спиной его в воду повалились камышовые стебли. Со дна черным похоронным клубом поднялся ил, растекся по воде и застыл, будто превратился в желе. Бобылев сломал несколько стеблей, рванулся вперед, ухнул в воду по горло, хлебнул холодного речного варева. Закашлялся.

Лодку бы ему сейчас, лодку – и он бы уплыл от проклятых омоновцев, взявших его в кольцо, издевающихся над ним, – и так захотелось Бобылеву очутиться в эту минуту в лодке, что из красного тумана, внезапно возникшего над его головой, проступило что-то материальное – то ли борт незнакомого старинного судна, то ли обретшая плоть кабина космического корабля, он обрадованно кинулся вперед, но через мгновение все понял и остановился, застонал, почти лишаясь сил: все это глюки, глюки, глюки…

Задрал голову вверх – ему был неприятен этот кровянистый туман, на глазах своих он ощутил слезы и вновь отчаянно рванулся вперед.

Переместился он вовремя – через несколько секунд место, на котором он только что находился, прошила строчка пуль.

В следующий миг Бобылев закричал страшно, изо всех сил, что у него оставались, обрывая жилы и ломая горловые хрящи:

– Лодку мне… Дайте мне лодку!

На крик никто не отозвался, только до него опять донесся металлический щелк переводимого затвора, следом прозвучала автоматная очередь. Бобылев замер, прикинул – до неосторожного автоматчика, передернувшего затвор, было метров тридцать, не больше. Если он сейчас швырнет в него гранату, то, как пить, достанет: «лимонка», даже не долетев до стрелка, обязательно изрубит его осколками.

Он сунул палец в кольцо чеки, хотел было дернуть, но остановил себя: а с чем он тогда останется? С одним лишь ножом?

Нет, это не выход – использовать единственную гранату на несмышленого солдатика – одного такого, может быть, среди опытных шакалов-омоновцев… Сзади по камышам опять прошлась свинцовая струя, взбаламутила воду, порубила стебли. Бобылев рванулся от нее и вновь прокричал что было мочи:

– Ло-одку мне!

В ответ услышал смех, издевательский, какой-то ликующий, очень громкий. Так мог смеяться только молодой, жестокий, полный жизни и сил человек, не знающий жалости, и Бобылев, словно бы поперхнувшись, умолк, ощутил лютую зависть к незнакомому омоновцу, левой рукой выхватил нож, секанул им по воздуху и неожиданно почувствовал, как щеки у него обдало теплом. Бобылев не сразу понял, что он плачет, из глубины груди, откуда-то из живота наружу выпрастываются тяжелые взрыды, по щекам текут слезы, из раскрытого рта тоже что-то течет – обильное, теплое и противное. Бобылев всегда плохо относился к слезам, презирал тех, у кого глаза находились на мокром месте, сам старался вообще не плакать.

И вот заплакал. Помимо своей воли. Он пробовал сопротивляться взрыдам, трясучке, корежившей его тело, но ничего не мог поделать с собой – слезы лились еще сильнее, его трясло. Он снова впустую разрезал ножом воздух, хрипло прокричал что-то невнятное, а что именно – и сам не разобрал.

Скоро, может быть, даже очень скоро наступит минута, когда он перестанет владеть собою, руки и ноги не будут уже повиноваться и ему сделалось страшно. Пожалуй, впервые в жизни Бобылеву было так страшно.

Остановившись на несколько секунд, он замер, огляделся – впереди уже светлело чистое пространство воды, вправо по течению уходила грядка камышей, но она была жидкой, прозрачной, сворачивать на эту грядку нельзя, она простреливалась насквозь, влево тянулся довольно приличный камышовый лес. Утиный. Уходить надо было влево.

– Влево, влево, – пробормотал он машинально, слова соскочили с языка помимо его воли, – к уткам.

Он взбил со дна клуб черного ила и вспугнул тощего утенка-хлопунца, позднего недоразвитого птенца, вылупившегося из яйца в августе или даже в сентябре и еще не научившегося летать. Утенок только хлопал едва оперившимися огузками по воде, рождал рябь, но взлететь не мог. Он уже никогда не взлетит – не успеет, как только похолодает и на реку надвинется лед, хлопунец сделается добычей первой же лисы, вышедшей на промысел.

Хлопунец проворно заработал лапками, захлопал тощими крылышками, удаляясь от Бобылева. Бобылев остро позавидовал хлопунцу, его проворству, неприметности, тому, что он остается жить, а Бобылев скорее всего уйдет в мир иной. Не будет ему покоя ни на земле, ни на небе. Небо его за грехи не примет, а на земле он вряд ли будет иметь могилу – тело его омоновцы не выдадут отцу (они вообще не выдают тела убитых ими людей), зароют в какой-нибудь траншее и этим дело кончится.

Бобылев метнулся было вслед за хлопунцом, ухнул в яму, громко забарахтался в ней и, когда выбрался на мелкую твердую закраину – тут проходила песчаная гряда, раздел между илом и песком, захрипел обрадованно и тут же шарахнулся в сторону: за спиной прозвучала автоматная очередь, пули встряхнули камыши в пяти метрах от него. Бобылев упал, рукой, в которой была зажата «лимонка», ткнулся в песок, взвыл:

– Прекратите стрелять! Га-ады!

Хотелось бы ему знать фамилию человека, отдавшего команду обложить его и автоматными очередями выкурить из камышей. О Головкове он что-то слышал, но фамилия его никак не совмещалась с омоновцами, о Хромове же не слышал никогда.

А именно Хромов подсказал командиру омоновцев Кузьмину, как преступника пулями выкурить из камышей.

– И не медли, не медли, майор, – поучал он Кузьмина, иначе зэк этот растворится в зарослях, в утку превратится и тогда все. Выгоняй его сейчас из камышей… короткими очередями. Понял?

– А если мы в него попадем?

– Тебе что, жалко преступника? – Серые щеки Хромова недобро всколыхнулись.

– Человек… Живая душа всежки.

– Э-э, майор! С такой философией тебе не в милиции служить, а в пионерском лагере.

Эти слова задели Кузьмина, он хотел было возразить старику, но засек свинцовый блеск в его глазах и понял, что все возражения бесполезны. Смолчал. А вот своих подчиненных предупредил:

– Только не заденьте его, ребята, иначе прокурор с Головковым такое перо мне в одно место вставят, что…