Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

Автоматчики выгоняли Бобылева из камышей умело, пули ложились рядом с целью, рубили камышовые стебли, взбивали в воде черную муть, но ни одна из них не зацепила человека. С берега хорошо было видно, где он находится – по шевелению стеблей, поплавковой раскачке ярких коричневых головок, по дрожи воды, довольно точно определяли, куда намеревается идти Бобылев дальше, и клали пули рядом.

Очереди оглушали Бобылева, он не испытывал ранее ознобного чувства, того ужаса, что испытывал сейчас… Но ведь ранее он не попадал под огонь автоматов, по нему не стреляли – стрелял он.

– Гады! – вновь беспомощно и зло выкрикнул Бобылев, отпрыгнул в сторону от очереди, остановился по грудь в воде. Поднес руку с «лимонкой» к глазам, словно бы хотел удостовериться, что граната не исчезла, она с ним.

Ох как не хватало ему сейчас автомата, не хватало пары-тройки лимонок… Тогда бы он показал пятнистым, в каких кустах раки едят воробьев и трясогузок и куда ходят в туалет.

Хоть и просчитывал он ситуацию «че» и носил с собою оружие, и схоронку, в которую засунул автомат с двумя рожками, найденными в бардачке машины, соорудил очень продуманно, – а все пошло прахом, он оказался один, без оружия, взятый, словно волк в кольцо.

Где выход? Где выход?

Выхода не было. Он зачерпнул ладонью немного грязной, пахнущей гнилью воды, схлебнул ее губами. Вкуса воды не почувствовал, облегчения она не принесла. Бобылев сплюнул. Слюна тягучая, длинная, горькая, повисла у него на подбородке, протянулась мутным мостиком к груди, зацепилась за мокрую рубашку.

Неожиданно ему сделалось все равно – наплевать, что с ним будет, захватят его пятнистые или нет, убьют или не убьют, цепкая, заставившая заныть сразу все мышцы усталость придавила его, он покачнулся, погрузился в воду по подбородок, вскинул руку с неподъемной, выворачивающей пальцы «лимонку», в следующее мгновение вскинулся сам, сделал два шага вперед и взгромоздился на песчаную гряду.

В холодной воде нельзя долго находиться – скрутит; пущенная в его сторону очередь из «калашникова» была сродни очереди отбойного молотка, вгрызающегося в бетон – грохот, усиленный водой, рвал барабанные перепонки. Он сделал несколько шагов по песчаной гряде и основился – чистое, не защищенное камышом пространство начиналось в десяти метрах от него. Бобылев сморщился и хрипло пробормотал:

– Гады! – Затем, выплюнув изо рта тягучий противный клубок слюны, прокричал что было силы: – Лодку дайте! Я больше никого не трону! – крик его был слабым, Бобылев уже устал, дышал тяжело, надорванно, и хотя понимал, что лодки ему не дадут, все равно продолжал ее требовать: – Ло-одку!

За спиной раздалась новая очередь, пули с арбузным хрустом вошли в плотную холодную воду, вышибли из нее искры. Он не думал, что от соприкосновения с водой свинец может вышибать огонь, вяло подивился этому. В следующий миг вновь прокричал настойчиво и хрипло:

– Лодку дайте!

С берега до него донесся громкий смех:

– А крейсер не хочешь?

– Х-хы! – Бобылев дернулся, обвел тоскливыми глазами камыши. Зацепиться было не за что. Значит, и спасения нет. Он двинулся в жидкий правый рядок, поросший не только камышами, но и кугой. Хоть и малая это защита, а все-таки защита.

Он сделал четыре шага, пятый сделать не успел – буквально под его ногами вспыхнули гулкие фонтанчики воды. Он качнулся в сторону и снова ухнул в промоину, хлебнул воды, с шумом отцикнул ее и круто взял влево – его загоняли на старое место, где он только что находился.

В следующий миг вскрикнул – наступил на стекляшку и проткнул себе ногу. Боль проколола его с головы до ног, но что было непонятно, незнакомо – боль эта оказалась теплой. Ну словно бы произошло некое колдовство… Возможно, оно придаст ему силы, одарит надеждой и он выкрутится. Тело было холодным, вымерзшим изнутри, а боль в этом измученном теле – теплая, живая, вот ведь как.

Неожиданно ему сделалось нечем дышать, он со свистом всосал в себя воздух, со свистом выдавил, услышал собственный стон, в следующий миг утонувший в грохоте автоматной очереди. Стреляли омоновцы метко, видимо, практика на этот счет имелась большая – и не на загородных стрельбищах, обнесенных проволокой и воинскими постами, а совсем в других местах. Хлопки пуль жестко толкнули Бобылева в спину, ему показалось, что очередь задела его, перебила одну ногу, правую, он рванулся вперед, захромал, но в следующий миг ощутил, правая нога действует, только сильно ноет проколотая ступня…

Бобылев остановился – до открытого, совершенно чистого пространства оставалось совсем ничего – рукой дотянуться можно.

– Не-ет, – понимая, что произойдет дальше, выкрикнул он, потребовал: – Ло-одку мне!

Сзади, словно бы ответ на его призыв, прозвучала еще одна очередь, пули с дымом изрубили застойную воду, и Бобылев вновь прокричал отчаянно:

– Не-ет!

Крик не помог ему, родил лишь несколько насмешливых возгласов, да грубый хохот на берегу. Сразу в нескольких местах поднялись люди, Бобылев увидел их, сжался, потом взял себя в руки, пересчитал темные, расплывающиеся в воздухе фигуры, возникшие слева, справа, прямо перед ним, на недалекой полоске берега: один, два, четыре, шесть, восемь, двенадцать… Автоматчиков было шестнадцать человек.

Бобылев захрипел, вздернул руку с «лимонкой» над головой:

– Добро пожаловать на тот свет! Понесемся туда вместе. – Он сплюнул в воду. – Всех… всех взорву!

Хотя хрип его был едва различим, выкрик все-таки услышали на берегу и оттуда к Бобылеву принеслось издевательское восклицание:

– Давай, рви! Сразу всех!

– Всех! – взнялся Бобылев над самим собою, стиснул гранату пальцами, в спину его толкнула тугая, потревоженная пулями вода, и он, не удержавись на ногах, повалился на колени.

Тут вода накрыла его с макушкой, он хлебнул ее и чуть не отрубился, поспешно поднялся – побоялся, что в воде потеряет сознание и захлебнется, замотал головой… Попробовал выговорить привычное «Гады!», но язык не подчинился ему, вместо слов Бобылев услышал немое сипение – чужое, не свое; он не сразу понял, что сипит он сам, а поняв, рванулся вперед, уходя с проклятого места.

Чистое, не огороженное камышами пространство ослепило его, он не думал, что на воле может быть столько света, зажмурился, словно опаленный огнем, захрипел, ожидая, что за спиной сейчас вновь раздастся автоматный стук, но очередь не раздалась и он понял: сейчас его будут брать.

«Накося, выкуси!» – мелькнуло в голове обреченное, он хотел что-то сказать, но не смог, язык окончательно отказался повиноваться ему, Бобылев увидел, как из-за молодого дубняка поднялись автоматчики и стали по одному скатываться вниз, к