Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз

Прелестная Сашенька пробудила внутри Флоренция что-то совсем ненужное, зато вдохновила на прекрасный этюд с амазонкой. Это будет рельеф из красной вишни с убегающими за горизонт холмами. Должно выйти броско, монументально. Он решил, что непременно вырежет такой, как только расквитается с Леокадией Севастьянной.

Семен Севериныч с Асей Баторовной мало ели и много расспрашивали про заграницу. Наконец дело дошло и до последних нетривиальных событий.

– А что ж ты, Флоренций, молчишь про самое любопытное-то, а? – Барин почему-то воззрился не на молодого художника, а на его опекуншу. – Ты ведь умудрился с подлету угодить во все губернские сплетни! Каков, а?

– Мне то вовсе не в радость, дядя Семен, – прямодушно признался Листратов, назвав помещика по-домашнему, будто недолеток.

– Ясно, что не в радость, – передразнил его Антон. – Кому такая жуть в радость?

– Вот и есть то самое, что жуть. – Флоренций вцепился в привычное словечко. – Теперь капитан-исправник чинит дознавательства – что, дескать, да как. А мне и молвить нечего. Я того господина единожды видал давным-давно, более и слыхом не слыхал.

– Да что там дознавать-то, а? – взъярился Елизаров. – Сумасброд, не хуже папаши. Тот всю жизнь был ипохондриком. Мнились ему в лесу оборотни или что похуже, оттого велел леса вокруг имения вырубить. Потом еще поговаривали, что ведьмы к нему наведывались, оттого и убрал подальше лесные чащи, оберегаючись. Ан они все одно супругу утащили в свои тенета. То есть это он так считал, покойный Димитрий Иваныч. Вот так. И сынок такой же полоумненький. Прибыл в свое имение по весне, все время сидел у себя затворником, никого не звал и ни к кому не ездил. Усадьба совсем запущена, а? Оттого люди умом и трогаются – от одиночества и неприкаянности.

– Не в том лишь одном дело, – не поддержал отца Антон. – У Ярослава Димитриевича, слыхал я, водились изрядные карточные долги. Сослуживец мой Быстров при мне же слал записки с требованием рассчитаться, еще полковой писарь доносил про ротного командира Езубенкова. Тому Обуховский задолжал страшно сказать сколько. Так что полоумный-то полоумный, а долгов наделал. Посему и с собой порешил, дабы не позориться.

– Вот как, – озадаченно хмыкнул Флоренций. – Выходит, имелись резоны.

– Еще бы не имелись, а? Янтарев-то не чекмень располосованный. – Семен Севериныч азартно хлопнул ладонью по колену. – Он ни в какую не попустил бы дочь мыкаться в долгах. Вывел бы на чистую воду молодца, отчихвостил, наподдавал, да и прогнал взашей. Нравом-то Ипатий Львович крутенок.

– Так Ипатий Львович о долгах Обуховского разве не оповещен? – потерялся Флоренций.

– Нет. Это стало известно, уж как ты прибыл. После гибели, получается, а? Раскрылося. До того с тщанием пряталося.

– Как же именно раскрылось?

– Как? Да так. Как все раскрывается? – Семен Севериныч отделался туманным кивком и погрузился в чашку с ароматным смородиновым духом.

Листратов вопросительно взглянул на Антона Семеновича. Тот хмыкнул:

– Третьего дня донесли батюшке. А я-то допрежь знал, еще из полку.

– А кто именно донес оное? – не удержался Флоренций.

– Знамо, конюх.

Еще бы! Елизаров-старший любыми сведениями разживался прежде прочих помещиков, потому как черпал их непосредственно из мужицкой гущи.

– Вроде из губернии оповестили, что разыскивают некие господа. А то с чего бы ему запираться у себя и носу не казать? – шепнул Антон, наклонившись.

– Что с того, что разыскивают? Верно ли, что оно из-за долгов?

– А с чего бы еще?

– Но ты-то доподлинно знаешь про денежные нелады? Или тоже вроде как? – Листратов то ли шептал, то ли шипел.

Дамам о ту пору уже прискучило сострадать, и они все втроем взволнованно обсуждали платье Сашеньки, специально заказанное для грядущего сезона именин, суаре и балов.

– Доподлинно, – более кивком, нежели словесами, подтвердил Антон Семеныч. – Я – доподлинно. Просто не соотносил. Там говорили про некоего Обухова. Я и не думал, что про нашего Обуховского.

– Молодые люди, полно вам шептаться! – недовольно крякнула Зинаида Евграфовна. – Вон Сашенька заскучала.

– Ни минутки, тетенька, – нежным колокольцем откликнулась Александра Семеновна. Она с подлету завела тему про какого-то новорожденного жеребеночка, Антон подхватил, принялся нахваливать, даже вскочил и прошелся по гостиной, демонстрируя, как славно тот ставит ножки. Компания развеселилась, потеплела. Наступила очередь Флоренция выспрашивать про новости Заусольского, и оных сыскалось без числа, хоть и все немножко заплесневелые. В сумбурном перебивчивом разговоре Антон Семеныч несколько раз упомянул Лихоцкого, которого тоже ждали послезавтра на именины, вроде как предупреждал. Притом он сильно веселился по поводу предстоящего отъезда отца с матерью, наверное, запланировал не одну и не две шалости, а целый обоз.

В отличие от брата Сашенька мало смеялась и все больше смотрела на Флоренция колдовскими зелеными глазами.

Откушав, семейство отбыло к себе. По завершении их визита наметился план непременно заняться красками и писать портреты.

Коли уж с утра двери Полынного открылись для Елизаровых, после обеда следовало ждать Корсаковых – вдового Самсона Тихоныча с сыном Петром Самсонычем. Так и вышло. У барина смоляной черный волос смолоду кучерявился, а к старости превратился в седого барашка с едва заметной проплешиной. Нос набекрень он поставил еще в детстве, а с годами изуродованный орган обвисал, подтекал, краснел и грозил вконец съехать набок. Молодой барчук желтел соломенной макушкой, как неродной отцу, дул толстые розовые щеки с прыщами, сонно смотрел на стол, выбирая кусок повкуснее. С Петром Самсонычем у Флоренция не складывалось, у Антона Семеныча равным образом. Старшие им за это пеняли, но без проку. Тот уродился неуклюжим молчуном и нынче, в гостях, дремал с широко раскрытыми глазам без ресниц, отчего его взгляд становился каким-то птичьим. Старшая же дочь Корсакова Софья Самсоновна находилась в отъезде – выбирала приданое к скорому замужеству. О том по большей части и говорили. Свадьба намечалась, как водится, на осень, хлопоты завалили Корсаковых с головой.

Самсон Тихоныч в свой черед посетовал по поводу происшествия с Обуховским, потом заявил, что дела в имении покойного давно скатились с горы, и лично его мало удивило бы, пойди тот по миру. А в таких случаях, как известно, нередко выбирают пулю в лоб.

Видя, что хозяйка утомилась, они не задержались допоздна. Тем и закончился четверг, не пустив Листратова ни к доктору, ни в мастерскую к важной работе.

В пятницу же его ждал Кирилл Потапыч, чтобы совместными усилиями выудить правду из ямщика Васьки Конопаса: того обещали доставить из-под Стародуба под присмотром десятских, как бы опять не убег. Чувствуя