Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз
На густо-зеленые берега Монастырки нацелились острые желтые стрелы, кое-где они протыкали тучные доспехи леса, но по большей части не причиняли вреда владениям леших и русалок. Чаща дышала прохладой и волчьими клыками, оттого подгоняла кобылу бодрее любого хлыста. Река журчала совсем иначе, нежели ночью, – деловито, рыкливо. Ее перебивала перекличка крестьян за лысым пригорком, с отмели доносился скрип уключин. На полезную чашу весов лег еще один хлопотливый летний день, сделав ее увесистей.
Проезжая мимо светлого березняка, Флоренций замедлился, но нет – дева нынче не плутала меж бледными стволами, не дразнила мавкиной улыбкой или болотными цветами. Он выглядывал ее, привстав на стременах, не нашел и поскакал дальше, не столь удрученный, сколь раздумчивый. Мысли ожидаемо закрутились вокруг жути. Если верить Семену Северинычу и его Антону, Обуховский все же отяготился долгами. Оно, пожалуй, худшее из зол. Безденежному дворянину везде закрыт ход. Если простонародный бедняк всеми привечаем, потчеван и одаряем, то лицо неподатного сословья без тугого кошеля вроде как позорит себя. Несправедливо. Опять же не имеет способности поступить на честную службу либо заняться ремеслом. Крестьянину не зазорно пахать, а благородному зазорно. Мужику не совестно жалиться и выпрашивать копеечку на пропитание, а дворянину совестно. Отсюда и долги, закладные. Он знал много господ беднее самых худородных, но все равно в чистом платье, при орденах, с чеканными седлами, хоть на чужих, выпрошенных конях. Наверное, и Обуховский умудрился промотаться, бедолага. Что же, тем хуже… При наличии кредиторов убраться с глаз долой представлялось завидной удачей. Тогда складывалось, что он поджидал свидетеля, якобы прыгал в костер, а на самом деле растворялся в бескрайних лесах, уплывал, уползал ужом за границу и дальше. Но Флоренций привык верить своим глазам и еще привык не сомневаться в подсказках Фирро.
Что до Янтарева, то с ним надлежало под благовидным предлогом свести знакомство. Верилось, что внешность человека сама подтвердит, злодей тот или нет. У негодяев ведь всегда особый прищур, глаза у них смотрят не как у прочих двуногих, а будто через очки, как у змеи. И руки. Кисти тоже выдают с головой – пальцы, их беспокойство. Решено: надо кого-нибудь упросить свести с Ипатием Львовичем, хоть задачка не из простых. Может статься, о ту пору придумаются и вопросы, чтобы себя обелить, кривду отогнать подалее дворовой метлой, а правду вытащить наружу. Так велят Господь и совесть.
Дорогу в Трубеж Снежить проглотила как голодный волк нежного ягненка. Листратов въехал в означенный встречным служилым проулок и натянул поводья.
Вместе с должностью капитан-исправнику предоставлялось от земского суда казенное жилье, оно примыкало к уездной управе. В длинном несуразном доме имелось два крыльца с противуположных фасадов. Первое загородилось забором и предназначалось для домашнего пользования. Второе, наружное, поджидало челобитчиков, кляузников и прочую бесполезную братию. Подобное зодчество не больно радовало жильцов, потому что просители получали возможность дотянуться до служивого человека в не установленное приказом время: вечерами и даже ночами. Собственно говоря, жалобщики и рвались-то больше всего потемну, после трудов. Кирилл Потапыч проклинал эту их привычку, просил отселить его от конторы, но земской суд в Трубеже состоял из людей бывалых, умудренных, так что за жилье приходилось отрабатывать сполна.
Служебный вход приводил в просторную комнату с лавками по стенам, где в любой час полагалось присутствовать десятскому. За ненадобностью это время сократилось до двух часов перед обедом, а дальше как получится.
В приемной толпился люд, Флоренций поискал, кому бы доложить о прибытии, не обнаружил подходящей особы и смело постучал в широкую исправничью дверь. Кирилл Потапыч сидел в большой комнате один-одинешенек. При виде Листратова глаза его заиграли, повеселели.
– Ну что? Будем устраивать представление, тьфу-ты ну-ты? – доброжелательно спросил он.
– Как получится, – буркнул пыльный, запыхавшийся в дороге Флор.
Исправник бодро подбежал к окну и заорал кому-то во дворе:
– Заня! Заня, тащи сюда Конопаса!
Через минуту вошел здоровяк, которого Листратов видел в самый первый день, – тот сопровождал к жути попа и земского старшину. Художник приветливо кивнул, Заня расплылся в разудалой щербатой улыбке. Следом за десятским сторожко, будто его собирались здесь стегать плетьми, вполз пегий Василий. Он горбился, казался ниже ростом и худее, руки мяли поярковую шапку, халат из синей китайки лоснился на локтях и мохратился понизу, на ногах вместо юфтевых сапог, как в прошлый раз, волоклись простые лапти. Глаза смотрели мутно, словно залитые киселем, губы подрагивали.
– Звиняйте, справная одежа попортилась. – Ямской шмыгнул носом и подергал за полу своего халата.
– Ты что же, Василий, прятаться удумал? – грозно начал Кирилл Потапыч.
– Ни-ни. Я… я до кума подался, у его плуг лишний, а мне в том корысть.
– Ишь ты, хозяйственный! А что мы тебя ищем по всей губернии, в том чья корысть? Моя, что ль? Давай выкладывай начистоту: вез ты этого мещанина в прошлое воскресенье из Стародуба? – Исправник нахмурился, но сидевший в нем домовой никак не желал уступать свое место суровому представителю власти. Он так и остался добродушным толстячком с театрально сведенными к переносице бровями.
– Ась? Хто? Его?
– Да, его вез или нет? Отвечай.
Васька Конопас пощелкал голодными зубами, помотал головой:
– Не упомню.
– Что значит «не упомнишь», любезный? – подал голос Флоренций. – Как оно не упомнишь? Посмотри-ка на меня. Разве не со мной ты плавал на остров, где несчастный господин живота себя лишил огненной мукой?
– Ась? Живота лишил? Да… Но я оттого до икоты спужался, так теперь-то ничего толком не упомню.
– Эй, голова твоя осетровая! – прикрикнул на него Шуляпин. – Ну-ка, не верти рылом и отвечай закону: был с тобой мещанин Флоренций Аникеич Листратов? Если не он, то кто был? Или ты один там был? Или вообще не был?
– Не был! – Васька радостно ухватился за спасительную соломинку. – Не был я там, вот те крест. – Его рука вяло поднялась до пуза, но не сотворила крестного знамения: просто повисела и за ненадобностью вернулась обратно к донельзя измятой шапчонке.
– Не был? – заорал
