Ночи синего ужаса - Эрик Фуасье

Когда он шагнул вперед, взмахнув острым лезвием у нее перед глазами, Аглаэ прочитала на его лице свой смертный приговор. На долю секунды мелькнула мысль, что ее единственный шанс на спасение – это атаковать самой, опередив его и тем самым застав врасплох. Резко вскинув стул над головой, она с размаху опустила его на руку со скальпелем. Куртий взревел от боли и ярости, выпустив оружие – оно со звоном отскочило от пола несколько раз и отлетело прямо в огонь.

Аглаэ, решив воспользоваться преимуществом, рванула вперед изо всех сил, метя стулом в грудь барону. Но тот уже оправился от неожиданности – ловко увернулся, по пути перехватил стул за ножку и вырвал его из рук девушки.

В этот самый момент, когда она уже думала, что погибла, с оглушительным грохотом разлетелась в щепы входная дверь. В номер с диким рыком ворвался Тафик. Наверное, Куртий даже не успел понять, что происходит. В два прыжка великан оказался рядом с ним и уложил его на месте одним сокрушительным ударом кулаком в висок.

Следом за Тафиком вбежал Валантен, сразу бросился к Аглаэ и заключил ее, мертвенно-бледную, в объятия.

– Любовь моя… – выдохнул он глухим от тревоги голосом. – Я так боялся, что мы опоздаем! Чертова хозяйка гостиницы перепутала комнаты, и Тафик без толку прождал все это время этажом ниже. Если бы ты не закричала, бог знает чем это все закончилось бы!

Глава 17. Чума и холера

Валантен ни за что не простил бы себе, если бы с его любимой женщиной случилось несчастье. Но даже теперь, когда они с Тафиком все же подоспели вовремя и обезвредили убийцу, он упрекал себя за то, что пошел на чрезмерный риск, намеренно спровоцировав этого невротика и тем самым подвергнув жизнь Аглаэ угрозе. Желание получить неопровержимые доказательства, которые позволят сразу арестовать барона, завело его слишком далеко.

Что до Аглаэ, она была слишком умна, чтобы не заметить душевных терзаний друга, и, несмотря на то что сама едва успела оправиться от смертельно опасной передряги, в которой могла погибнуть, немедленно постаралась избавить его от чувства вины. Ведь, в конце концов, он сразу предупредил ее, что операция будет рискованная, и она добровольно согласилась помочь. К тому же все закончилось успешно: она цела и невредима, а все вместе они получили то, что хотели: Куртий сидит под замком, никому больше не угрожает и, без сомнения, скоро признается в убийствах. Как только дело о трех изувеченных трупах будет официально закрыто, сожалеть и вовсе станет не о чем.

К несчастью, вскоре выяснилось, что надежды завершить на этом расследование не оправдаются. Барон, подвергнутый официальному допросу в камере предварительного заключения при Префектуре, без обиняков признал, что намеревался убить женщину, с которой его в тот вечер свела сама судьба. Однако, когда его спросили о трех кровавых убийствах в квартале Сен-Мерри, он возмутился оттого, что ему приписывают столь примитивные преступления, тем более что жертвами во всех трех случаях стали мужчины. Затем барон напряг память и сумел предоставить алиби на время совершения двух из этих убийств. Подвох и Тафик потратили всю вторую половину воскресного дня на то, чтобы проверить его слова, и по возвращении подтвердили, что Куртий никак не мог физически присутствовать на местах убийства газетчика Оноре Русара и типографского работника Жака Миньо. В ночь, когда напали на первого, барон не покидал игорный стол в заведении на улице Анфер, а в тот вечер, когда второго нашли зарезанным в ванне, он встречался с ювелиром из Пале-Руаяль в надежде продать последние драгоценности матери, унаследованные после ее смерти.

Валантена все эти новости сильно раздосадовали. Подозрения по поводу барона де Куртия завели их в тупик, значит, придется все начинать с начала – снова штудировать альманах книгопечатника Палю, ходить по не проверенным еще адресам в кварталах Сент-Авуа и Сен-Мерри, опрашивать всех, кого удастся там найти, и пытаться вычислить того, кто соответствует предположительному портрету убийцы. И все это без малейшей гарантии успеха, как им только что пришлось убедиться на собственном жестоком опыте!

Так что инспектор Верн пребывал в некотором смятении, когда вдруг, явившись на улицу Иерусалима утром в понедельник, он узнал, что его вызывают в министерство, и не к кому-нибудь, а к самому председателю Совета Казимиру Перье. Главе правительства так не терпелось встретиться с инспектором Верном, что он прислал за ним собственный экипаж, уже ожидавший во дворе Префектуры полиции.

Каково же было удивление Валантена, когда, усаживаясь в карету, он обнаружил, что является не единственным полицейским, удостоенным высочайшего внимания! На скамье, лицом по ходу движения, расположился Видок, который тотчас поприветствовал молодого инспектора легким щелчком по полям своего цилиндра.

– Ишь ты! – лукаво прищурился бывший каторжник. – Вы, стало быть, тоже приглашены? Любопытно, что же от нас понадобилось этому зануде Перье… Вы не в курсе?

– Я собирался задать вам тот же вопрос.

– Право слово, мой юный друг, не имею ни малейшего понятия! Если бы речь шла о текущих служебных задачах, нас призвал бы к себе в кабинет префект Жиске. А тут – сам главный министр… Поверьте моему опыту, такой финт не предвещает ничего хорошего. Когда вельможные господа из правительства считают нужным снизойти до разговора с мальчишками на побегушках вроде нас, они делают это не для того, чтобы раздать плюшки и пряники.

Казимир Перье занимал одновременно два поста – председателя Совета министров и министра внутренних дел. Его кабинет находился на улице Гренель, в особняке Ротлен-Шароле, принадлежащем теперь министерским службам. По приезде дежурный секретарь проводил Видока и Валантена в бывшую гостиную, переделанную в приемную. Там уже томились в ожидании несколько ходатаев – поглядывали друг на друга искоса, раздували щеки, напуская на себя важный вид, нежно прижимали к груди папки в сафьяновых переплетах и донимали секретарей вопросами, когда же их наконец примут.

Двоих полицейских тоже попросили подождать. Видок заозирался и с неудовольствием убедился, что все посадочные места заняты. Тогда, презрев правила этикета, а равно и хорошие манеры, он устремился к банкетке, занятой одним-единственным респектабельным седовласым господином, который убивал время чтением «Журналь де деба»[70], и бесцеремонно плюхнулся рядом с ним всем своим немалым весом. Господин подскочил от неожиданности и гневно воззрился на незваного гостя, поспешно сложив газету, будто боялся, что она помнется.

– Эй, аккуратнее! – выпалил он обиженным плаксивым тоном. – Еще немного, и вы у меня на коленках устроились бы!

– И то правда! – закивал Видок, выпятив грудь и надвинувшись на седовласого господина