Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз
После он поднялся к себе, долго и тщательно собирался, прихорашивался, спустился в вестибюль во всем светлом, праздничном. Зинаида Евграфовна ожидаемо отказалась составить ему компанию.
Горбатенькая церковь за его отсутствие изменилась мало, а вот батюшка Иеремия сдал – одряхлел и скосоротился. Тем не менее служба прошла хорошо, по крайней мере успокоила шалую голову. После не захотелось домой, к тугим размышлениям, потому Флоренций направился к Елизаровым, как бывало заведено допрежь. Антон ему обрадовался, но вскоре отбыл по каким-то делам, Семен Севериныч с Асей Баторовной бездельничали и потому с удовольствием послушали про статую Марка Аврелия, про Венецию, кою намеревались непременно посетить, про богатую Ниццу и то, как она расцвела при Наполеоне Бонапарте. Оттуда разговор переключился на саму императорскую персону, и загостевавшийся художник не заметил, как подоспело время ужина. Александра Семеновна все долгие часы не отлучалась, была милой, домашней, от нее не хотелось уходить и даже отрывать взгляда. Улучив минутку, они вскользь прошлись по вчерашним Митрошинским именинам, но никого не обидели всерьез.
В Полынном он очутился вместе с сумерками, по мере приближения к дому в голову запросились и все нерешенные задачки. Флоренций не стал их пускать, потребовал растопить пожарче баню, напарился от души, содрав с кожи остатние напоминания об ожогах. Позднее ему принесли душистый травяной сбор и булочки с маковой присыпкой. По двору на мягких кошачьих лапах разгуливала самая прекрасная из ночей, какую только позволительно воображать. Она, как добрая тетушка, раздавала всем гостинцы – распустившиеся цветочки, шершавые теплые яички, здоровую полнокровную луну, поцелуй на укромной лавочке, полный садок рыбин или крепкий сон с цветными картинками. Такая любила и умела прибираться за родней: прикроет тенью от клена забытый хомут, поправит покосившийся плетень, заштопает гнилое дупло, замоет осыпающийся цоколь. Под ее крылышком уютно и безыскусно и вовсе не хочется никаких приключений.
Флоренций полюбовался ночной милотой и отправился почивать, по привычке устроив на подоконнике свою Фирро.
Понедельник выдался нежарким, что порадовало, поскольку он наметил копировать рисунок маэстро Джованни. Начинать следовало поскорее, чтобы иметь перерывы для свежего глаза. Подобная мудреная формулировка означала: несколько погодить и снова посмотреть как на чужое произведение. Вообще-то надлежало поспешать к доктору, но это Листратов оставил на послеобеденные часы, чтобы пропустить всех страждущих, а не толкаться с ними в приемной.
С излишним изобилием позавтракав и посетовав на то Зинаиде Евграфовне, он вышел из дома, уселся на облюбованный пень недалеко от обрыва, поставил перед собой учительский рисунок с Родинкой, вгляделся. Дева по-прежнему покоряла чистотой и совершенством облика. Для копии был избран небольшой листок, чтобы удобнее вложить в письмо. На этот раз работать приходилось с особенным тщанием, со всеми хитростями рисовальной дисциплины. Копия предназначалась не для себя и не для малосведущей Леокадии Севастьянны или позера Захария Митрофаныча. И не для публики, которой подавай только броское. Оная приуготована для лицезрения настоящему мастеру, кто неважное отбросит одним смигиванием, а в ошибки вцепится хищным коршуном. Словом, это очередной важный экзамен для выпущенного в свет ученика.
С такими мыслями Листратов к обеду закончил первый сеанс, остался вполне доволен исполненным. Тут подоспел и ливень, так что поездку в Трубеж пришлось отложить. После обеда он занялся эскизами, но часто отвлекался посторонними размышлениями. Задачи стояли все те же: познакомиться с Янтаревым, разобраться с удивительным почерком записки, кою отослала несчастному Обуховскому женщина с нерусским именем, но писанную на русском языке, расшифровать тайну Прасковьи Ильиничны с ее удивительной родинкой. Многовато для ваятеля. Притом отказаться он не мог, не умел. Жуть припечатала его, взяла не в одни свидетели, но как бы в заложники, а родинка попросту пленила.
Вторник в Полынном ознаменовался обещанной госпожой Аргамаковой, и для нее собралась целая коллекция маленьких – с кулачок – скудельных моделей будущего изваяния. Нынче наученная сваха нарядилась в серо-жемчужное платье с эмалевой брошью. Красиво. Со вкусом у нее все весьма и весьма хорошо. Одежда высветлила лицо, теперь в нем прибавилось утонченности, зато в первый раз – в бежево-розовых тонах – оно выглядело полнее и оттого моложе. На каком остановиться для изваяния? Наверное, лучше все же на тонком. В разговоре Леокадия Севастьянна непременно жестикулировала, брошь качалась на волнах грудей одиноким парусником.
Внимательно и пристрастно рассмотрев приготовленные модели, заказчица похвалила ту самую, к которой более всего лежала и собственная его душа, еще и присовокупила, мол, да, она такая – увлеченная, непосредственная, без напускного жеманства. Листратов радовался их единомыслию. Дальше совсем хорошо: ее легко удалось уговорить не красить дерево, не опошлять. Вместо этого покрыть жидким раствором меловки, отшлифовать меленьким песочком, сверху промаслить, и будет дубовая Леокадия Севастьянна не хуже мраморной.
Весь сеанс она многословно убеждала Листратова, что семьи не иначе как кирпичики, из коих сложено отечество. Много довольных жизнью семейств – крепкая и счастливая держава. Ему раньше не приходило в голову сопрягать брак и отчизну. А оказалось интересно, умно. Она смеясь называла себя русской мадам Руссо, он кивал и соглашался, обещал непременно посоветоваться, когда надумает венчаться. Они расстались вполне удовлетворенными друг другом и намечавшейся работой. Заказчица пообещала приехать через неделю с задатком и презентовать ваятелю отдельный экземпляр романа «Эмиль» с дарственным автографом. Флоренций весь вечер по-детски радовался обоим посулам.
Среда представлялась тем самым днем, когда он непременно попадет к доктору Добровольскому, однако судьба распорядилась затейливо: от Самсона Тихоныча Корсакова прибыл посыльный, потребовал художника к барину для обсуждения декораций к грядущей свадьбе Софьи Самсонны. Дескать, надобен изощренный в художествах глаз. Флоренций с радостью отменил Савву Моисеича, велел оседлать Снежить и помчался в Елизаровку, будто его преследовала стая волков. Там он вежливо поругал все придумки доморощенных оформителей, с ходу предложил кое-что взамен и обещал подумать еще, с пристрастностью. Все же свадьба близкой родственницы Зизи не должна обходиться без его рьяного участия, и всякий приглашенный должен ее запомнить как вершины вкуса и своеобычия.
Отобедал он там же, в компании барина и приглашенных ремесленников. Разговоры за столом получились очень увлекательными, даже не хотелось вставать. Так и вернулся Листратов домой в пятом часу вечера, когда навещать доктора уже непозволительно. Он сразу заметил у крыльца бричку Марии Порфирьевны с раскрытыми дверьми и насторожился, ведь среда – она не воскресенье. Неурочный приезд кумушек порадовал возможностью снарядить стопы в сторону свидания с Янтаревым, о чем ни на минуту не забывалось, и Флоренций, наскоро стряхнув с сапог дорожную пыль и скинув кафтан, ввалился в столовую на преинтереснейшей фразе:
– …То не
