Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз

Через десять минут Лихоцкий вернулся с огромной папкой, искусно обшитой тоненькими деревянными плашечками наподобие шахматной доски: янтарные мешались с закопченными. Ее владелец уселся, зажег многосвечный канделябр. Не удовольствовавшись этим, он поискал и нашел еще несколько свечей поменьше, оживил их и устроил таким образом непревзойденную иллюминацию. Папка легла на письменный стол, подвинув какие-то бумаги хозяина. Своими большими, не подходящими ему по фасону руками Захарий Митрофаныч бережно погладил и расправил тесемки, только потом развязал их, раскрыл створки и осторожно вытащил проложенный тонкой оберточной бумагой картон.

Рисунок был мастерским и представлял усталую и несчастную на вид, но очень обольстительную деву. Светлые с поволокой глаза глядели томно, без надежды или вызова. Казалось, красавица привыкла к обожанию, притом сама ничуть не влюблена. Совершенный нос вышел буквально скопированным с греческих амфор, а на самом кончике устроилась очаровательная крошечная родинка, как будто поцелуй или тайный знак. Симметрично. Дивно. Кисти лежали покорно и обреченно, свирепые тени гуляли по стройной шее. Лист подписан: изящный завиток перечеркнул две параллельные прямые, убежал куда-то вниз и там запутался в своем отражении.

– Благодарю покорно. Оно прекрасно, – задумчиво произнес Флоренций, глядя то на лицо возмутительной красавицы, то на подпись внизу. – Могу ли я поинтересоваться, кто автор оного?

– Вы не поверите: это просто тетушкин крепостной, – рассмеялся Лихоцкий. – Самоучка, а притом молодчина. Как вы находите его талантус?

– Bravissimo, – прошелестел Флоренций и тут же поправился: – Превосходен. Не могу поверить, что оная рука принадлежит крестьянину.

– Тем не менее могу вам поклясться.

– И… он точно русский?

– А кем ему еще быть? Тетушкин крепостной, – с расстановкой произнес он. – Потому Прасковья Ильинична и подарила мне этот рисунок.

Ваятель не отрывал взгляда от подписи. Его щеки предательски горели.

Беседа снова повернула в сторону реставрации. Договорившись, что на следующей неделе Лихоцкий пришлет в Полынное приглашение, а потом примет Листратова у себя, покажет коллекцию и заодно они вдоволь наговорятся о портрете необыкновенной Прасковьи, ваятель и его заказчик – буквально свалившийся на голову! – расстались неподдельными друзьями.

Пока они шептались в кабинете, успели откланяться и Елизаровы, и Корсаковы, и Аргамакова. Праздник завершился, коляски и тарантасы покатили, постукивая ободами и мягко пыля. Зинаида Евграфовна расцеловалась с подругами и покатила к себе с Ерофеем. Прибывший верхом Флоренций помахал обществу беретом и пустил свою Снежить в Полынное, перегнав на пустых дорогах вереницу экипажей, в том числе и Зизи. Оказавшись в усадьбе, он тихонько прокрался в мастерскую, задернул занавески, затем открыл большой дорожный сундук, вытащил ворох рисунков и начал торопливо их перебирать. Наконец нашел, что искал. Вскрикнул и зажмурился. Зачем-то покосился на занавешенное окно и снова внимательно посмотрел на дрожащее в неверном свете, будто просыпающееся изображение. С листа смотрела та же самая красавица, которую всего пару часов назад он увидел на рисунке в руках Захария Митрофаныча Лихоцкого.

Глава 9

Воскресное утро всегда успокаивало ленивой тишиной: снаружи не стучали, не перекрикивались, не шкребли, даже скотина вела себя без предосудительности. Опять же никуда не следовало торопиться, вскакивать и мучить себя спросонья обливаниями и одеваниями. Оное время как нельзя лучше подходило, чтобы полежать и подумать. Спина нежилась на перинке. В иные дни лежание выходило обычным делом, а по воскресеньям – сладостным.

Флоренций перевернулся на бок, рядом тяжеленько опустилась на простыню Фирро. Он вчера не снял ее и не покормил лунным светом, потому как мнилось, вроде кто-то незримый наблюдал из темноты. Аквамарин не любил подобного небрежения – почивать в мешочке, однако пришлось потерпеть. Художник вытащил фигурку, устроил на подушке, воззрился. Точно, обиделась, потемнела. Он погладил ее пальцем и почувствовал приятственную прохладу, но даже оная не способствовала наведению порядка в мыслях.

В голове творился вопиющий бардак, задачки не решались, а множились, бросить их и заняться художествами не представлялось возможным. Нет! Он просто не в силах выдворить прочь эту путаницу, не приведя прежде в стройность и удобоваримость. Нравственная конституция его так устроена, непрактичным образом. Не мог, и все, тем паче когда дело касалось виденного самолично, да еще и такого интригующего. Маэстро Джованни как-то посмеялся над учениками, настоятельно попросив впредь не думать о кампаниле Джотто на пьяца Дуомо. Спустя четверть часа он спросил:

– Ну что, apprendista, о чем размышляете сей моменто?

Пятеро или шестеро недружно подняли головы от мраморных брусков и пристыженно признались:

– О кампаниле Джотто, мой учитель.

Листратов оказался среди них. Так и нынче.

Он вдругорядь осторожно коснулся Фирро указательным пальцем, перевернул, дав подышать другому бочку. Об эту пору в прозрачном камешке привиделся сокрытый во глуби крест. Вот те на! Своенравная языческая штуковина обернулась традиционным христианским символом.

– Сведи меня с Ипатием Львовичем, – прошептал он вроде сам себе, но на самом деле своей единственной компаньонке – аквамариновой статуэтке. Просьба выглядела сущим непотребством, но фокус был уже испробован, и не такие не единожды исполнялись. Словно в оправдание своей дерзости, он принялся объяснять: – Мне надо увидеть его и разобраться, что представляет собой оный господин. А то, знаешь ли, местные много чего говорят попусту. Ипатий Львович – последний покамест не открытый козырь, потом станет возможно собрать пасьянс.

На самом деле он мог надеяться на свидание с Янтаревым и без помощи сомнительных свойств своего амулета, посему и клянчил. Насущное и судьбоносное, как правило, не доверялось никому. Таковым сейчас представлялась загадочная родинка Прасковьи Ильиничны. Хотя и жуть не отпускала. Что ж…

Флоренций отвел глаза к раскрытому окну, полюбовался свежей зеленью, дерзкими, пробившими облачную завесь солнечными лучами. Думы не распутывались – наоборот, делались несусветными. Вот такая ирония – не избавиться и не разложить по полочкам.

Внизу забренчала посуда, мелодичный голос Степаниды попенял кому-то за шумливость. Все, пора приводить себя в порядок и спускаться к завтраку. Сегодняшний день вряд ли пригодится для работы с такой-то неразберихой в голове, лучше поступить, как велено добрым православным людям, – посетить службу. Зинаида Евграфовна после ссоры с батюшкой Иеремией навещала церковь только по случаю похорон или венчаний, посему и воспитанник ее по сию пору не удосужился поклониться излюбленной с детства иконе Святой Екатерины. Пора. Ожоги уж оставили в покое бренное тело, надлежит подумать и о вечной душе.

Ваятель поднялся с постели, потянулся, водрузил на место Фирро, облачился в домашнее и пустил день по намеченной колее.

За завтраком они с Зизи обсуждали вчерашние именины, коснулись всех гостей, особенно барышень и, конечно же, Леокадии Севастьянны. Флоренций был рассеян и немногословен, Донцова,