Спасите, меня держат в тюряге - Дональд Уэстлейк

В свою защиту должен сказать: сумка оказалась дьявольски крепкой. Будучи изготовленной из плотного холста, она закрывалась на молнию, которая в свою очередь была снабжена маленьким блестящим металлическим замком, открывающимся только ключом. Я тискал и тряс эту проклятую штуку, прислушиваясь к звону монет и шуршанию бумаги внутри, пока наконец не заметил кончик гвоздя, торчащий из боковой стены коридора, обшитого панелями ещё при Васакапе. Но я находился с той стороны стены, что не была отделана, и видел заднюю сторону панелей. Что-то крепилось к стене по другую сторону, и гвоздь прошёл насквозь, выступая на целый дюйм в коридор.

Этим гвоздём я буквально растерзал сумку. Я тёр её о кончик гвоздя, пока не проделал дыру, а затем, давил, ковырял и расширял отверстие, делая его достаточно широким, чтобы вытряхнуть содержимое сумки на ковролин.

Сперва посыпались монеты: четвертаки, десятицентовики, пятицентовики, тихо подскакивающие на ковролине, словно резвые рыбки. Затем вывалилась толстая пачка, скреплённая красной резинкой. В ней оказались купюры, полдюжины чеков и депозитный бланк. Чеки были выписаны на «Бар и гриль Тёрка» и, вероятно, сам Тёрк или его помощник позволили себе этим вечером заложить за воротник, иначе не могу объяснить, почему они повелись на мою уловку с ящиком для молока и объявлением. Хотя, как мне вспомнилось, тот парень, о котором я прочитал в газете несколько лет назад, таким же образом облапошил самых разных горожан. Поздняя ночь, уставший бизнесмен спешит домой, его мысли поглощены дневными событиями; он видит объявление и что-то отдалённо похожее на сейф, и не задумываясь бросает туда дневную выручку. Мой предшественник попался лишь потому, что проделывал этот номер слишком часто. Я не собирался повторять его ошибку; это было моим первым уголовным преступлением – и станет последним.

Это всё влияние дурной компании – наши мамы были правы.

Судя по депозитному бланку, мне досталось сто тридцать два доллара купюрами и восемнадцать долларов сорок центов мелочью. Итого: сто пятьдесят долларов и сорок центов.

Да, сэр.

Все деньги я рассовал по карманам, кроме десятицентовика, который Макс Нолан нашёл на ковролине пару недель спустя. Чеки и депозитный бланк вернулись в холщовую сумку, и я снова вышел на холодную улицу, чтобы избавиться от улик.

Пройдя около квартала, я нашёл мусорный бак возле чьего-то дома и засунул сумку среди коробок из-под кукурузных хлопьев. Потом, приятно позвякивая монетками и согревшись, несмотря на ночной холод, я направился обратно в тюрьму.

12

Я выходил наружу оформлять абонентский почтовый ящик, а когда вернулся, меня встретил Джо Маслоки.

– Тебе лучше зайти к начальнику тюрьмы, – сказал он. – Стоун искал тебя.

– Стоун? – Так звали охранника, сопровождающего меня в первый день в тюрьме. – А что стряслось?

Джо пожал плечами.

– Откуда мне знать? Я сказал ему, что ты пошёл разыскивать украденный ящик с бандажами.

– Ладно, – сказал я, покинул спортзал и поспешил через двор к зданию, где размещался кабинет начальника тюрьмы.

Прошло два дня после моей успешной проделки с ящиком для молока. Эти полторы сотни долларов окончательно закрепили меня в рядах «туннельщиков», особенно после того, как я поведал о своей засаде возле банка и нападении с кирпичом на бизнесмена, пришедшего воспользоваться ночным депозитарием. Но я не собирался больше красть деньги – ни с помощью кирпича, ни посредством ящика для молока – потому и завёл абонентский ящик. Я также позвонил маме и попросил её выслать тысячу долларов чеком на имя Гарри Кента, она обещала так и сделать. Я открою счёт, и впредь, когда мои товарищи будут думать, что я отправляюсь «пощипать», я буду возвращаться с деньгами, снятыми с этого счёта.

Сдаётся мне, в предстоящие месяцы жизнь сильно усложнится. Всё так запуталось. Для администрации тюрьмы я оставался обычным заключённым. Для семерых моих сообщников из числа «туннельщиков» – я был участником заговора, включающего воровство и ограбления. Для почтовых служащих, банковских кассиров и других людей снаружи – я скоро стану знакомым местным жителем по имени Гарри Кент.

И только я – если всё пройдёт, как по маслу – буду знать всю правду.

Я не просил об этом, правда. Меня вполне устраивала работа в цехе, изготовляющем номерные знаки. Но колесо покатилось, и я пока не видел способа его остановить.

Приближаясь к кабинету начальника тюрьмы, я вдруг вспомнил его последнее напутствие: «Если будешь вести себя должным образом, то я не увижу тебя в этом кабинете до дня твоего освобождения». До освобождения мне было ещё далеко; я отсидел всего шесть недель. Видимо, я вёл себя не совсем должным образом. Но, если начальник прознал о туннеле, разве он не вызвал бы всех восьмерых «туннельщиков», а не одного меня?

«Что-то пошло не так», – подумал я. Я не знал, что случилось, не был уверен, насколько всё серьёзно, но одно ясно наверняка: что-то пошло не так.

Я встретился с охранником Стоуном, когда он выходил из здания. Он взглянул на меня и сказал:

– А, вот и ты. Начальник Гадмор хочет тебя видеть.

– Мне только что передали, – ответил я.

– Тогда идём.

Я последовал вслед за охранником по коридору со скрипучим полом. Оглянувшись через плечо, Стоун спросил:

– Ну как, нашёл бандажи?

Я сперва не понял, о чём он.

– Бандажи, – повторил Стоун.

Ах да, конечно – Джо Маслоки и его украденные спортивные бандажи. И зачем он придумал такое дурацкое объяснение?

– Да, – сказал я. – Нашёл.

– И где они были?

– У одного из «весёлых ребят», – ответил я.

– Понятно, – кивнул охранник.

Мы дошли до приёмной, где я подождал минут пятнадцать, пока Стоун не вышел из кабинета начальника со словами:

– Заходи, Кунт.

– Кюнт, – поправил я. – С умлаутом.

Стоун отреагировал с безразличным видом:

– Начальник Гадмор хочет тебя видеть.

Я вошёл в кабинет и остановился напротив стола. Начальник Гадмор изучал документы на столе, явив мне свою лысину. Наконец он поднял голову, окинул меня укоризненным взглядом и протянул небольшой клочок бумаги. Я посмотрел на него, и начальник тюрьмы слегка встряхнул бумажку, сказав:

– Ну же, бери.

Я взял. В руках у меня оказался оторванный кусок обычной писчей бумаги, примерно четыре на четыре дюйма. На нём крупными неровными буквами чёрным фломастером было написано: «СПАСИТЕ, МЕНЯ ДЕРЖАТ В ТЮРЯГЕ».

– Итак, Кунт, – сказал